«Вечная жизнь Лизы К.» в проекте «Без обложки»

В марте выходит из печати новый роман Марины Вишневецкой- автора, которого прекрасно знает как юная, так и взрослая аудитория. Книга расскажет про неповторимость времени, ответственность и про нашу жизнь, конечно.

Марина Вишневецкая – прозаик, сценарист, автор многих книг и журнальных публикаций прозы. Лауреат премий журнала «Знамя», премии Ивана Петровича Белкина, главной премии имени Аполлона Григорьева. Автор сценариев более чем 30 анимационных и документальных фильмов. Мультфильм, снятый по ее сказке «Кот и мышь», награжден в 2017 году премией «Золотой орел», а созданные Вишневецкой диалоги в мультфильмах про домовенка Кузю моментально «ушли в народ». Совсем скоро увидит свет новый роман Марины Вишневецкой – «Вечная жизнь Лизы К.», изданием занимается «АСТ» (редакция Елены Шубиной), которая и предоставила нам отрывок романа для знакомства, – исключительно в рамках нашего проекта «Без обложки». Итак. Тридцатилетняя героиня Лиза Карманникова каждое прожитое мгновение переживает так же полно, как Наташа Ростова. «Я потерялась – между странами, между детьми, между родителями, между тремя языками, летом вдруг показалось, что между любвями…»‚ говорит она о себе. А вокруг — кипит жизнь, незаметно превращаясь в историю. Действие романа разворачивается в 2012—2015-м. Но только когда происходящее касается Лизиной семьи остро и разрушительно, она понимает: человек не может жить только личным. К Лизе приходит осознание неповторимости времени и своей ответственности за жизни других людей, как близких, так и очень далеких.

«Вечная жизнь Лизы К.»

На девятнадцатое мая папа назначил посиделки втроем: Тимур, он и Лиза. Судя по голосу в трубке, страшно тревожился, грузил эту встречу значениями и смыслами, но причины не называл. Была пятница, день стоял теплый, но пасмурный. Лиза долго металась из комнаты к зеркалу, но никакая одежка к этому странному случаю не подходила – ни деловая, ни будничная, ни коктейльная. От волнения уже сосало под ложечкой, временами до тошноты. Остановилась на узкой юбке с экстравагантным разрезом и девчоночьей шелковой блузке с воланом – в остужающей сине-зеленой гамме.

<…>

В ресторацию, почему-то папа любил это древнее слово, она опоздала всего на двадцать минут. Но собравшиеся – понять бы еще для чего – казалось, уже давно ели и пили. Так давно, что все слова были сказаны. Папа молчал отрешенно, Тимур – скорее презрительно. На столе потела горилка. Это был ресторан украинской кухни, а в соседнем квартале папа преподавал. Закусывали бужениной, оплывшей салом, баклажановыми рулетиками в слезках граната, маринованными опятами, каждый в скользкой рубашечке, будто только что выплеснутый на свет живородящей грибницей… И все это так опасно благоухало, что Лиза после поспешного «всем привет» попросила у официанта вареников, если можно –  с картошкой. А папа резко плеснул ей горилки,  от волнения – через край.

– Я собрал вас сегодня вместе, за одним столом, чтобы… Впрочем, сначала давайте выпьем. За нас! Мы – Карманниковы, это что-то да значит!

И потянулся со стопкой к Тимуру, но тот уже опрокинул рюмку в себя, крякнул, хрустя огурцом, ухмыльнулся:

– Орлов, честь имею! – И в глазах у него вспыхнул сизый дымок, будто в пепельнице давили окурок.

Но папа держался. Папа за этим застольем, надо отдать ему должное, поразительно долго держался. Сначала он предложил гомункулусу стать Орловым-Карманниковым, почему бы и нет?

– Потому что, – ответил отпрыск, – оксюморон. Карманников – чистое же погонялово.

А все-таки он знал слово «оксюморон», отметила Лиза и, встретившись с папиным разгоревшимся не обидой, а удовольствием взглядом, поняла, что он тоже этому рад. Папа даже расправил плечи:

– Человек живет в истории и любви, – и со значением посмотрел на Тимура.

Неужели решил через столько лет объясниться в любви его матери? Нет, конечно, это было исключено, папа просто хотел пробиться сквозь колбу. Но гомункулус впился в нее всеми своими присосками. И бедному папе пришлось повторить:

– В любви и в истории. С любовью все запутанней, но и понятней – куда же мы без нее? – и, чтобы спугнуть серьезность, с прихлюпом втянул в себя скользкий гриб. – Другое дело история: сознание того, что ты в ней не только живешь, ты ее невольно творишь, невольно и неизбежно, обычно приходит под занавес, в пятом акте, когда ружье уже выстрелило…

– Типа за честь, сбереженную смолоду? – Тимур резко налил и опрокинул в себя стопарик.

Запоздалые пубертатные прыщики на его запятнившейся физиономии вспыхнули от удовольствия. Челюсти жадно заерзали, перетирая хрумкий салат. Вот попробуй с таким навести мосты! Но папа привык со студентами и лишь прибавил доброжелательности.

– Вы деликатно не спрашиваете меня, зачем я вас пригласил… Отвечу пока туманно: в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Дело в том, дорогие мои, что у вас был прапрапрадед – Семен Петрович Мещеряков, и долгое время я не знал о нем ничего, кроме имени, отчества и фамилии. А человек это был по-своему выдающийся. Когда в роду есть такой человек – это что-то да значит! Итак, Лиза, Тим… Тим и Лиза…

Он хотел их соединить – стихи и прозу, лед и пламень – даже брови поставил домиком. Лиза кивнула. Раз папа хотел, чтобы она изобразила заинтересованность – почему не изобразить? И тут же сунула нос в обливной горшочек с варениками – сытный картофельный дух увлек, разбудил аппетит. На пятом или шестом варенике папа завершил предисловие о советском двадцатом веке, заточенном на беспамятство, и о том, что сведения о Семене Петровиче дошли до нас чудом: умри папин дед, всю жизнь скрывавший свое поповское происхождение, на бегу, а не от мучительного, не к столу будь сказано, рака желудка – от Семена Петровича нам и имени бы не досталось. Остальное рассказали архивы.

Сын бедного сельского священника в три приема (дважды его отчисляли из московского и петербургского университетов из-за студенческих беспорядков) в конце концов получил медицинское образование в Казанском университете. С 1876 года работал участковым врачом Ярославского земства. В 92–93-м годах боролся с эпидемией холеры… Выжил, хотя на эпидемиях в те годы гибло до шестидесяти процентов земских докторов. Убедившись, что многие болезни имеют массовое распространение из-за сложной гигиенической обстановки, прапрадед уже немолодым человеком делается санитарным врачом, в этой роли обнаруживает недоступность качественной питьевой воды для многих поселений уезда, принимается за изучение гидрогеологии – делает успехи и в этой области, так что спустя какой-то год сам руководит бурением скважин. В 1907 году в Ярославскую губернию приходит эпизоотия сибирской язвы, от которой гибнут не только животные, но и люди, Семен Петрович отправляется в самые глухие селения, чтобы вести там разъяснительную работу о пользе прививок. Но в глухих деревнях крестьяне стоят за обычаи старины, считая самым надежным профилактическим средством опахивание селений. Умерщвлению же заболевшего животного противятся категорически, а это в конечном итоге приводит к поголовному падежу скота. В начале сентября того же седьмого года Семен Петрович выезжает вместе с молодым ветеринарным врачом Сулейкиным в одно из селений Мологского уезда… Они ходят от двора ко двору, агитируя за прививки, к счастью, после принятия земской управой нового правила – платить за павшую от прививок скотину довольно-таки приличную сумму, агитировать стало легче. В последнем дворе обнаруживается необходимость умерщвления двух пораженных сибирской язвой коров…

В эту минуту папа был абсолютно прекрасен, морщинки разгладились, синий взгляд просветлел и двинулся куда-то за горизонт, словно стена с плетеным тыном, горшками и граблями была для него проницаема, как и время длиной в столетие. Даже Тимур поглядывал на отца без прежней усмешки. Впрочем, с некоторым поерзыванием недовыпившего человека. Пятый стопарик – он поднял его хихикая:  ну, с рождением пионерии! – на некоторое время Тимура угомонил. А папу, к счастью, не сбил с намеченного маршрута.

Итак, животных следовало немедленно умертвить. На чем Семен Петрович настаивал сначала в разговоре с хозяином, затем, зайдя в избу, с его женой и снохой. Возможно, его главным доводом была сухая цифирь: на десять тысяч погибших от сибирской язвы животных приходилось двести крестьянских смертей… И тут, размахивая топором, в избу вбежал подвыпивший сын. Смертоубийства не последовало лишь потому, что молодому и крепкому Сулейкину удалось ухватом оттолкнуть нападавшего, затем вместе с хозяином они повалили его на пол, мать прибежала с вожжами, буяна кое-как связали. Старики с извинениями довели гостей до ворот. Семен Петрович был необычайно бледен, но убедительность его слов была в ту минуту особенно велика. Сговорились на том, что завтра они вернутся, и ударили по рукам… А спустя полтора часа доктор Мещеряков скончался – в тарантасе, в одиннадцати верстах от Рыбинска. За месяц до этого ему исполнилось пятьдесят четыре. Не выдержало сердце. Сулейкин потом напишет обо всем этом своей невесте, отдыхавшей с родителями в Крыму. И о том, как, пытаясь в чистом поле спасти старшего друга, он имел при себе только коровий клистир и ревел от бессилия, и грозил кулачишками небу (так и написал своей будущей жене: кулачишками). Потомок Сулейкина и Маруси спустя шестьдесят пять лет принесет их переписку в Ярославский архив. А спустя еще четверть века папку с их пожелтевшими письмами, вы уже догадались, выдадут мне, то бишь праправнуку Семена Петровича. До Черногории, Лизонька, я был в Ярославле…

Папа слишком расчувствовался (сколько-то выпил и он), чтобы сразу подвести под сказанным черту – он ведь к чему-то еще клонил? Но сначала они заказали для опоздавшей Лизы горячее, она попросила форель. Официант в вышиванке с полупоклоном кивнул, подлил ей горилки… И только тогда папа вышел на коду: средняя дочь Семена Петровича, Катя, ей было десять в год трагической смерти отца, гимназисткой ходила в госпиталь, у нее был замечательный голос, шла Первая мировая война, она пела для раненых… Штабс-капитан Карманников – Дмитрий, отчества мы не знаем, он был старше ее на тринадцать лет, влюбился в Катю без памяти, но вида не подал, вернулся на фронт, откуда более года писал ей письма, дед говорил, это были маленькие шедевры, о горьких буднях – отстраненно, сдержанно, порой иронично, да еще с рисунками в пушкинском стиле… Потом он на сколько-то месяцев замолчал. Катя стала тревожиться, хотя у нее в женихах и числился юный ровесник. Но письма, но героический старший друг. И она отыскала его – в Петрограде, на костылях, без ноги и, что тебе Таня Ларина, вышла замуж за увешанного орденами майора (Станислав 2-й степени, Анна – 4-й), да, майора и инвалида… Потому что человек живет в истории и любви, и одно без другого вряд ли возможно.

© 2006 - 2021 Алтайская краевая универсальная научная библиотека им. В. Я. Шишкова
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия Администрации АКУНБ им. В. Я. Шишкова.
Ваши вопросы по сайту и Электронному каталогу ждем на oa_akunb@mail.ru.

Яндекс.Метрика Система Orphus
X