Источник:
Материалы переданы редакцией журнала «Алтай»
Вторушин С.В.
ЗОЛОТЫЕ ГОДЫ
Повествование о жизни
Home

 

 1

 2

 3

 4

 5

 6

 7

 8

 9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

 

1

Каждая эпоха имеет свои неповторимые черты, свои идеалы и ожидания. О шестидесятых годах прошлого века, знаменующих собой так называемую хрущевскую оттепель, сегодня говорят как о времени неосуществленных надежд. С одной стороны, оно было началом появления личных свобод и связанной с этим критики недостатков советского общества, за которой должно было последовать улучшение всей нашей жизни, с другой - горьким разочарованием, потому что за правильными словами о необходимости реформирования всего, что мешало жить, никаких действительных реформ не произошло. Но тогда все мы были убеждены, что через десять, максимум двадцать лет в стране начнется счастливая жизнь...

После окончания в 1962 году Алтайского политехнического института меня направили в литейный цех Алтайского завода агрегатов, где я был назначен на должность мастера. Работать пришлось в три смены, из которых самой тяжелой оказалась ночная. Она ломала весь ритм жизни. Днем, когда человек должен бодрствовать, приходилось спать. И наоборот ночью, когда все нормальные люди спят, ты был вынужден работать.

Ночная, точно так же как и вторая смены лишали многих радостей жизни. Нельзя было посидеть вечером с друзьями, сходить на поздний сеанс в кино или поучаствовать в каком-то другом увеселительном мероприятии. А все мои друзья были поэтами. В переполненных залах библиотек и вузов они устраивали литературные вечера, обычно продолжавшиеся шумными за-

стольями, на которых пели только что появившиеся песни Булата Окуджавы и Александра Галича, вели захватывающие разговоры о новых книгах и нашей советской жизни. Я постоянно лишался этого общения и в глубине души все время лелеял надежду уйти с завода. Моей мечтой была литература. В 1964 году у меня вышла первая книжка стихов «Девчонки» и всю дальнейшую жизнь я связывал с поэзией. Но я понимал, что литературой не проживешь, поэтому держался за место на заводе. И вдруг в один день все переменилось.

До сих пор помню жаркий август 1965 года. Раскаленное солнце неподвижно висело над городом, на улицах и в квартирах стояла нестерпимая духота. Что уж говорить о литейном цехе. Большинство рабочих ходили в майках, их руки и лица были выпачканы черной формовочной землей, с напряженных лиц, оставляя на лбу и щеках светлые дорожки, постоянно стекали струйки пота. У будки, в которой можно было напиться холодной, слегка подсоленной газированной воды, постоянно толпился народ.

Я шел по пролету цеха мимо грохочущего формовочного конвейера, как вдруг от будки ко мне метнулся парень в легкой куртке и чистой белой рубашке, которая никак не вязалась с нашей литейкой. В сумрачном свете цеха, наполненного сизым дымом горящей земли, я сначала не узнал его. Но когда он крикнул: «Слава, я уже второй час ищу тебя здесь!» - сразу остановился. Это был мой знакомый, корреспондент «Алтайской правды» Георгий Целмс, с которым мы не поддерживали тесных дружеских отношений, но, встречаясь на улицах города или в коридоре редакции, куда я иногда заносил свои стихи, перебрасывались парой-другой ничего не значащих фраз. Но сегодня Жора, как мы звали Целмса, просто пылал ко мне дружескими чувствами. Взяв меня за локоть и нагнувшись к уху, потому что из-за грохота формовочных машин трудно было расслышать друг друга, он многозначительно произнес:

- Старик, мне нужно с тобой серьезно поговорить.

У Жоры был вид заговорщика. Я провел его в угол цеха, где было относительно тихо, никто не мешал беседе и сказал:

- Я тебя слушаю.

- Скажи честно, тебе не надоело работать в этой грязи и жаре? - спросил Жора, показывая глазами на движущийся вдали формовочный конвейер.

В самом вопросе слышалась тайна. Такого участия к моей судьбе Жора не проявлял никогда. И если уж он заговорил об этом, значит моя судьба каким-то образом касалась и его. 

- Да как тебе сказать, - ответил я, не понимая, куда он клонит. - За три года после института уже привык, а потом, мне обещают квартиру. А почему ты спрашиваешь?

- Пора тебе завязывать с литейкой, - решительно сказал Жора. - Для того, чтобы стать писателем, надо переходить в газету.

Жора все рассчитал, ударив по самому больному месту.

О том, чтобы уйти из литейки постоянно думал я сам. Но газета страшила. Надо было менять всю жизнь, отказываться от всего, что приобрел на заводе, и начинать с нуля. В политехническом институте журналистике не обучали. Поэтому в глубине души все время возникал вопрос: справлюсь ли? А если не справлюсь, что тогда? Снова проситься в литейку? Перспектива влачить жизнь бездарного журналиста меня не привлекала, я не мог смириться с участью мальчика, всю жизнь подающего надежды. Уж если быть журналистом, то только хорошим. Я посмотрел на Жору и опустил глаза. По всей видимости, он ожидал от меня совсем другой реакции.

- Ты что, не хочешь? - спросил он и в его голосе появилась легкая растерянность.

- Да как тебе сказать? - ответил я, все еще не понимая ради чего Жора затеял этот разговор. - Такие вопросы не решаются с маху.

Я тут действительно привык, и квартиру мне обещал сам директор.

- Не морочь голову, - решительно заявил Жора. - Литейка - это болото, из которого не выбраться. А газета - вечное познание мира, радость от постоянного знакомства с новыми людьми. Газета - это интеллектуальный центр всего края. Я давно за тобой слежу и понял, что ты созрел для газеты. Короче, переходи в «Алтайскую правду», квартиру получишь завтра же.

 - Кто меня завтра отпустит? - ответил я в полной растерян-ности. - И потом, почему ты мне это предлагаешь?

- Сказать откровенно? - Жора посмотрел на меня и погладил ладонью клинышек своей черной бородки, которая скрывала его не очень красивый, скошенный назад подбородок. Его выпуклые темные глаза заблестели. - Толя Соколов, наш собкор по Горному Алтаю, уезжает учиться в ВПШ. Я попросился на его место. Горный Алтай - розовый сон моей жизни.

- Ну так и езжай, - сказал я, сам не зная почему начав сочувствовать Целмсу.

- В том-то и дело, что не могу, - сказал Жора и снова погладил бороду. - Коля Клуниченко, наш завотделом промышленности, заявил: пока не найдешь замену, не отпущу.

- Поэтому ты и пришел ко мне? - спросил я.

- Ну конечно, - кивнул Жора. - И квартиру мою получишь на Ленинском проспекте. В тот же день, как примут на работу.

В моей голове все смешалось. Вырисовывалась реальная перспектива уйти с завода, но боязнь переходить в газету не проходила.

- Не можешь подождать пару дней? - спросил я. - Надо посоветоваться с женой, отцом. Сам понимаешь, взяться за то, чего никогда не пробовал, не просто.

- Старик, только два дня, - решительно заявил Жора. - Горный Алтай ждать не может. Не поеду я, пошлют другого.

Жена встретила мое намерение перейти в «Алтайскую правду» довольно спокойно. Может быть на ее настроение повлияла возможность получить квартиру. Ведь мы с ней и маленьким сыном пять лет ютились в крохотной каморке. Отец же был категорически против перехода в газету. Он считал, что если окончил институт, значит должен работать по специальности.

На следующий день вечером  я пошел к писателю Виктору Попову, с которым мы искренне дружили, хотя он и был значительно старше меня. Решил посоветоваться с ним. Тем более, что его жена Зоя Александрова работала корреспондентом «Известий» по Алтайскому краю, в то время самой популярной у интеллигенции газеты страны. Кроме литературы у Попова были две страсти - спортивная рыбалка и преферанс.

Когда я зашел к нему, у него за столом сидели преферансисты. Я знал их всех, кроме одного - поджарого человека с узким лицом и внимательными серыми глазами. Все обернулись в мою сторону. Я поздоровался.

- Присаживайся, Слава, - сказал Попов и кивнул на свободный стул. Он знал, что я не играл в преферанс, но годился на роль наблюдателя.

- Это случайно не Вторушин? - спросил незнакомец.

- Он самый, - ответил Попов. - А что?

- Мне его предлагает Целмс вместо себя.

Незнакомец оказался заведующим отделом промышленности «Алтайской правды» Николаем Макаровичем Клуниченко. Я просто оторопел. Направляясь к Виктору, ожидал встретить кого угодно, только не его.

- Ну и что ты раздумываешь? - спросил Попов, обращаясь к Клуниченко. - Бери немедленно, я за него ручаюсь.

Не знаю, откуда у Виктора была такая уверенность в том, что из меня выйдет журналист, но одна эта его фраза окончательно решила мою судьбу. На следующий день мы вместе с Клуниченко были в кабинете редактора «Алтайской правды» Николая Александровича Девятьярова. По дороге к нему Клуниченко сказал:

- А от квартиры Целмса я тебе советую отказаться. Она однокомнатная, а у тебя ребенок. Влезешь в нее и будешь там жить вечно. Ты же нашу систему знаешь: квартиры дают тем, у кого совсем нет жилья. Подожди немного, получишь двухкомнатную.

Я на мгновение замер, но тут же двинулся за своим новым шефом. Он лучше знал ситуацию и мне оставалось только следовать его советам.

Н.А. Девятьяров был немного полнеющим человеком с круглым лицом и черными, зачесанными назад волосами. Он внимательно посмотрел на меня, усадил напротив и стал расспрашивать о том, где работаю, какое высшее учебное заведение закончил и почему хочу перейти в «Алтайскую правду». Мне показалось, что он заранее знает все ответы на свои вопросы. Беседа длилась недолго. В конце ее Девятьяров сказал: «Желаю вам успеха в нашем коллективе». Клуниченко все это время молчал. Очевидно, вопрос о моем приеме был решен еще до прихода в этот кабинет.

В 1965 году в «Алтайской правде» работала целая группа блестящих журналистов. Одним из них был Владимир Гусельников, с которым мне пришлось сидеть в одном кабинете. Это был черноволосый парень невысокого роста с широким лицом, которое увеличивали большие очки, постоянно съезжающие к кончику носа. Ходил он согнувшись, отставляя руки далеко назад, его постоянно мучил сильнейший остеохондроз. У Гусельникова были детские серые глаза, постоянно извиняющийся взгляд. По всей видимости, это шло от его болезни. Он был первым моим учителем.

Писал Гусельников медленно, долго думал над темой, влезал в самые тонкие детали. Это не всегда нравилось начальству, особенно если требовалась оперативная реакция газеты на какое-нибудь событие. Но зато его корреспонденции и очерки  почти всегда становились событием для редакции.

В те годы в Барнауле заканчивали строить шинный завод. Как известно, основным компонентом для производства шин является техническая сажа. Гусельников написал о ней и о людях, которые ее делали, очерк на целую газетную полосу. Очерк так и назывался «Сажа». На пуск завода приехал министр нефтехимической промышленности. Очерк попал ему на глаза. Прочитав его, министр сказал:

- Я бы с удовольствием взял этого журналиста к себе на работу.

Такой похвалы удостаивались не многие газетчики. Особенно глубоко Гусельников знал проблемы леса. Он облазил все лес-промхозы, побывал на самых дальних делянках Приобской тайги и Горного Алтая, его статьи постоянно обсуждались не только в краевом управлении лесного хозяйства, но и в министерстве. Мы все жили тогда великими идеями. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что Владимиру Гусельникову принадлежит немалая заслуга в сохранении Прителецкой кедровой тайги. Заступаясь за кедр, он готов был сам лечь поперек пилы лесоруба, лишь бы не пустить его в кедровники.

Не без участия Гусельникова в те годы возникла идея создать «Кедроград» - комплексное предприятие по использованию кедровой тайги. Правда, просуществовало оно не долго, но идеи, заложенные в «Кедрограде», оказали большое влияние на общественное мнение и очень помогли в сохранении этого уникального сибирского дерева...

Целмс уехал в Горный Алтай не сразу, некоторое время в нашем с Гусельниковым кабинете просидел и он. Помню их жаркие споры вокруг судьбы алтайских лесов.

- Ты посмотри, куда они лезут, - горячился Гусельников, имея в виду лесников. - Вместо того, чтобы строить дороги, вырубают пойменные леса, уничтожают горные. Почему им нужен кедр? Потому, что березу и осину по реке не сплавишь, она утонет.

А дорог, чтобы их вывезти, нету.

Пытаясь помочь лесу, он обращался со своими предложениями в самые высокие инстанции. Однажды отправил телеграмму Председателю Совета Министров страны А.Н. Косыгину с просьбой рассмотреть вопрос о строительстве дирижабля, который можно было бы использовать при освоении горных лесов. Дирижабль, по его мнению, дал бы возможность заготавливать древесину без ущерба для подроста, вести, главным образом, рубки ухода и тем самым сохранить горные леса. В то время обратиться напрямую к столь высокому должностному лицу решался не каждый. Но многие из нас жили интересами государства, мало заботясь о личном комфорте. Ответа на свою телеграмму Гусельников не получил, но он и не надеялся на это. Главным было забросить идею о дирижабле, начать разговор на эту тему. Когда идею подхватят десятки, сотни других людей, она может овладеть массами.

Вскоре Жора Целмс уехал в Горный Алтай и прислал нам оттуда корреспонденцию, которая называлась «Березе и осине - голубую улицу». Целмс предлагал делать плоты для сплава из смешанного леса. Чтобы береза и осина не тонули, в плоты надо было добавлять древесину хвойных пород.

- Никто этого делать не будет, - сказал Гусельников, прочитав статью, но подготовил ее к печати и она вышла в «Алтайской правде».

Гусельников научил меня одному правилу, которому я, если позволяли обстоятельства, старался следовать всю свою жизнь.

- Никогда не торопись писать, - поправляя сползавшие на нос очки, наставительно говорил он. - Если ты напишешь быстро, но плохо, никто не похвалит тебя за оперативность. То, что материал был написан быстро, тут же забудут. А вот о том, что он сделан плохо, будут помнить всю жизнь. И, наоборот, если будешь писать долго, но напишешь хорошо, о проволочке поворчат и перестанут. А о хорошем материале будут помнить.

Первые шаги в газете оказались для меня очень трудными.

Я стеснялся говорить с людьми, к которым приходил по журналистским делам. Даже героя очерка было неудобно расспрашивать о его личной жизни, тем более о том, о чем он не очень хотел распространяться. Это сейчас неоперившаяся девчонка, у которой на губах еще не высохло материнское молоко, может на всю страну взахлеб рассказывать по телевизору о том, как ведут себя в постели ее любовники. А тогда не то, что сокровенные мечтания, но даже обычные семейные дела казались тайной только двоих. О своих переживаниях люди  стыдились распространяться публично. А без бытовых подробностей, переживаний человека трудно написать хороший материал. Ведь вся наша жизнь состоит из этих подробностей. Немного позже я понял, что прежде, чем идти на разговор к своему будущему герою, надо хорошо подготовиться. Тогда даже самую трудную беседу составить гораздо легче. Но первые очерки и даже зарисовки давались тяжело. Зато материалы на производственные темы писались легко и с удовольствием. В этом помогала работа на заводе.

Но мы жили не только интересами экономического отдела газеты. Мы принимали очень близко к сердцу все события планетарного масштаба. Совсем недавно земной шар облетел первый космонавт. Им оказался русский человек Юрий Гагарин. Мы воспринимали эту новость с таким чувством, будто сами побывали в космосе. В те же годы южноафриканский хирург Кристиан Бернард сделал в больнице Кейптауна первую пересадку сердца человеку. Его пациентом стал Луис Вашканский. Сегодня подобные операции, как и запуски космических кораблей, обычны, но тогда эта новость произвела почти такое же впечатление, как и полет первого человека в космос. Мы с Гусельниковым тоже горячо обсуждали очередное достижение цивилизации. Но через шестнадцать дней после пересадки Луис Вашканский умер. Это известие мы переживали как свою собственную трагедию. Услышав о смерти Вашканского по радио, мы долго сидели молча, не в силах двинуться с места. Наконец, не выдержав, я сказал:

- Надо помянуть.

Гусельников молча кивнул.

Я сбегал в магазин за бутылкой и кое-какой закуской, мы выпили водку прямо в рабочем кабинете, но шок от известия о смерти Вашканского не проходил. Гусельников сидел за столом, уставившись глазами в пустой стакан, и не говорил ни слова.

Я тоже молчал. Когда пауза стала невыносимой, он спросил:

- Что будем делать?

- Давай дадим Кристиану Бернарду телеграмму, - предложил я.

- В Южную Африку? - удивился Гусельников. - Да ты что? Ты же знаешь, какие у нас с ней отношения?

- Ну и что? - сказал я.

Гусельников посмотрел на меня сквозь очки, поднялся со стула и произнес:

- Пойдем!

Мы выразили соболезнование знаменитому хирургу и попросили его не опускать руки. Он открыл новую страницу в медицинской науке, которая отныне всегда будет начинаться с его имени. Конечно, никому в газете мы об этом не сказали. В то время каждый случай общения советских людей с иностранцами находился под бдительным оком вездесущего КГБ. А тут телеграмма, да еще в страну, с которой наше государство не поддерживало дипломатических отношений. Ведь Южная Африка по мнению руководства СССР проводила по отношению к части своих граждан расистскую политику. В связи с этим мне вспоминается такой случай.

Летом 1966 года в Барнаул приехал довольно известный польский журналист Михаил Андрушкевич. Ему хотелось написать о жизни потомков польских революционеров, которых в свое время царское правительство сослало в Сибирь. На Алтае тогда жила, да и сейчас живет довольно большая этническая группа поляков. Я встретился с Андрушкевичем у Виктора Попова и Зои Александровой. Они любили принимать интересных людей и, когда я зашел к ним, у них, как всегда, было богатое застолье.

Андрушкевич отказывался пить. Причем выдвигал для этого довольно странный повод.

- Вы знаете, - говорил он, - у меня дома всегда так: если выпью в Варшаве, обязательно проснусь в Кракове.

Но когда Зоя поставила на стол пельмени, от которых поднимался горячий ароматный дух, поляк не устоял перед русским гостеприимством. Выпив, он начал рассказывать о том, что всю войну был летчиком королевских военно-воздушных сил Великобритании. Когда немцы оккупировали его страну, он с частью польских офицеров бежал к англичанам. Его приняли в авиацию. В течение войны ему ни раз приходилось бомбить немецкие объекты на польской территории.

- Я не знаю, на кого там падали мои бомбы, - говорил Андрушкевич и в его глазах появлялись слезы. Он хорошо понимал, какие разрушения оставляла авиация на польской земле.

Провожать Михаила Андрушкевича с вечернего застолья, как самому молодому из всей компании, выпало мне. От Виктора с Зоей мы вышли около одиннадцати вечера, а польские друзья, у которых остановился Андрушкевич, жили на самом конце города. Добираться туда с подвыпившим человеком было трудно и я начал соображать, как выпутаться из этой ситуации. В нетрезвую голову приходят самые неожиданные мысли. Я вдруг вспомнил, что у моего знакомого поэта Бориса Капустина, жившего в самом центре города, бабка полька.

- Миша, - сказал я, просветлев, - а не хотел бы ты встретиться с одной очень интеллигентной старушкой - потомком прославленных польских революционеров?

- Как же не хотел, Станислав, - произнося мое имя, Андрушкевич делал ударение на букве «и», - конечно, хотел бы.

- Тогда пойдем, - решительно сказал я.

Миша весь подобрался и твердым шагом направился за мной. Мы зашли в гастроном, купили две бутылки водки и через пять минут оказались в гостеприимном доме Капустиных. У них тоже была вечеринка и гости еще не успели разойтись. Увидев водку, они зашумели и потянули нас за стол. Миша тут же заговорил с бабкой по-польски, а я, отозвав Бориса в сторону, спросил:

- Может он переночевать у тебя? Сам понимаешь, добираться сейчас с ним на край города ни у кого не будет желания.

- Конечно может, - тут же согласился Боря. - Ты не представляешь, как рада ему бабушка. Она уже сто лет не говорила по-польски.

Распрощавшись с Мишей и гостями Капустина, я пошел домой. Утром, как всегда, был в редакции. Но едва сел за стол, раздался телефонный звонок.

- Это Вторушин?

- Да, - ответил я.

- Вам звонят из КГБ. - Звонивший назвал свое звание и фамилию. - Где Андрушкевич?

От неожиданности я потерял дар речи, сразу подумав, что с Мишей произошло несчастье. Помолчав несколько мгновений, выдавил из себя:

- Вчера вечером мы с ним зашли в гастроном, купили две бутылки...

- Вы нам не рассказывайте, где и что купили, мы об этом знаем, - сухо перебили меня на другом конце телефонного провода. - Вы скажите, где сейчас Андрушкевич?

- Я этого не знаю, - искренне ответил я. - Вчера вечером я его оставил на квартире у Бориса Капустина. У него бабка полька.

- У вас есть его телефон?

- Да, конечно, - ответил я и назвал номер.

- Хорошо, - сказал чекист, - мы проверим.

Он положил трубку, а я тут же набрал телефон Бориса Капустина. У меня все еще было ощущение, что с поляком что-то стряслось.

- Да ничего с ним не случилось, - спокойным голосом ответил Борис. - Сидит на веранде и пьет с бабушкой чай. А почему ты спрашиваешь?

- Чувствую за него моральную ответственность, - сказал я. - Ведь к тебе он попал по моей воле.

Узнав, что с Мишей все в порядке, я почувствовал, что у меня свалился камень с души. Я облегченно вздохнул и даже улыбнулся. Но, как выяснилось, радость оказалась недолгой.

На следующее утро опять раздался звонок из КГБ. Уже знакомый мне голос снова спрашивал, где Андрушкевич. На этот раз я искренне удивился потому, что более суток не видел поляка. Именно так я и ответил чекисту. Подробности узнал только на следующий день от Бориса Капустина.

Поляк весь день провел у него. Вечером Борис пошел на день рождения к знакомой девушке и взял своего гостя с собой. Андрушкевич обрадовался еще одной возможности побыть в кругу доброжелательных и гостеприимных русских. На вечеринке было много красивых девчат. Подвыпивший Андрушкевич начал приставать к одной из них и, зажав ее в углу, стал хватать за неположенные места. Презрев законы гостеприимства, девушка влепила поляку пощечину. Он не обиделся. Вежливо поблагодарил за науку, поцеловал ей руку и вышел из квартиры. Все подумали, что он решил покурить. Но Андрушкевич не вернулся. Его не мог найти ни Капустин, ни сотрудники КГБ, которые к нему обращались. Через три дня Андрушкевич объявился у меня в редакции. Был он не брит, в несвежей рубашке и помятом костюме, с темными кругами под покрасневшими глазами.

- Что случилось, Миша? - спросил я, оторопев.

- А-а, не спрашивай, - махнул рукой Андрушкевич и тяжело опустился на стул. Его руки слегка тряслись.

А случилось все довольно просто. Покинув вечеринку, разгоряченный Андрушкевич тут же у подъезда столкнулся с женщиной довольно смазливой наружности и, главное, без предрассудков целомудрия. Они сразу договорились. Закупив целую сумку спиртного, отправились к ней на квартиру. Там он и провел три гусарских дня. Но самое страшное было не в этом.

- Ты понимаешь, Станислав, - убеждал он меня, - не мог я потратить у нее все деньги. Я же помню, что ни разу не выходил из квартиры. Той выпивки, которую я купил, нам хватило на все три дня.

- А были ли у тебя деньги? - спросил я, понимая, что именно с этого вопроса начнется разговор в милиции, если он решит обратиться к ее услугам.

- Как я теперь могу это доказать? - ответил Андрушкевич, обхватив голову руками.

Мы с Гусельниковым поняли, что нашего польского друга надо выручать. Денег у нас не было и мы стали искать способ, где их можно заработать. Проблема решилась на удивление легко.

Я позвонил своему знакомому на телевидение и обсказал ситуацию. Он тут же предложил:

- Приезжайте завтра ко мне и я сделаю передачу о поляках, которых Андрушкевич разыскал на Алтае. Договорюсь, чтобы гонорар заплатили авансом.

- Мне бы только добраться до Москвы, Станислав, - простонал Андрушкевич, глядя на меня как на своего спасителя. - Там я займу в нашем консульстве.

Передача получилась очень интересной. Несмотря на свои не-ординарные выходки, Миша Андрушкевич оказался хорошим журналистом. Гонорара ему вполне хватило на то, чтобы долететь до Москвы. Примерно через месяц я получил открытку из Варшавы, в которой Миша благодарил меня за все, что я для него сделал. А я понял, почему, выпив в Варшаве, он нередко просыпается в Кракове.

...Уже в первые дни работы в «Алтайской правде» я открыл, что между отделом промышленности и отделом сельского хозяйства идет негласное, но беспощадное соперничество за лучшие материалы. В то время каждый месяц подводились итоги работы отделов и лучшие очерки, корреспонденции, репортажи вывешивались на специальную доску.

Отдел сельского хозяйства возглавлял Олег Дронов, самой заметной и колоритной фигурой среди его сотрудников был Анатолий Доболев. По манере работы он чем-то напоминал Гусельникова. Был такой же неторопливый, обстоятельный и въедливый. Другим литсотрудником была Людмила Ковалева - журналистка с легким пером, быстрая на ногу, любившая и умевшая писать и первополосные репортажи, и аналитические корреспонденции.

В этом соревновании не было победителей, но оно помогало нам творчески расти и совершенствовать журналистское мастерство. Потому что попасть со своим материалом на доску лучших было честью для любого сотрудника газеты.

В отличие от Клуниченко, прошедшего войну и потерявшего на ней ногу, Дронов был молодым человеком. До назначения на должность заведующего отделом он работал собкором «Алтайской правды» по Бийской группе районов.

Когда речь шла о том, чей материал признать лучшим - наш или отдела сельского хозяйства, ему нередко изменяла объективность, иногда он обращался за заступничеством к заместителю редактора газеты П.Я. Матвееву, с которым у него были весьма дружеские отношения. Но это так, к слову. В те времена обстановка в газете была творческой и доброжелательной. На хорошие материалы всегда обращали внимание, мелкими неудачами старались не расстраивать людей.

Рядом с нашей комнатой находился кабинет Геннадия Комракова, которого любила вся редакция. Он был общительным, жизнерадостным человеком, знал массу анекдотов и разных интересных историй. Комраков был не только талантливым журналистом, но и талантливым писателем. На его рабочем столе рядом со страничками очерка или корреспонденции почти всегда лежало начало какого-нибудь рассказа. Написав его, он тут же бежал к нам с Гусельниковым и читал вслух.

До переезда в Барнаул Геннадий Комраков несколько лет работал собкором газеты по Рубцовскому району. В аппарат его перевел заместитель редактора Петр Яковлевич Матвеев. Комраков жил в редакции на привилегированном положении. Он мог днями не появляться у себя в кабинете, ему все прощалось. Главное, чтобы он писал, и П.Я. Матвеев создавал ему для этого все условия.

Несмотря на молодость, Комраков прошел труднейшую школу жизни. Прежде, чем стать газетчиком, работал мотористом теплохода на Лене, завхозом в детском саду, токарем на заводе. Учился урывками, экзамены за среднюю школу ему пришлось сдавать экстерном, а затем поступил на заочное отделение литературного института им. М. Горького.

Он умел удивительно интересно рассказывать разные истории. Причем, всякий раз, когда повторял свой рассказ, события обрастали новыми подробностями. По этому поводу все время возмущался Гусельников.

- Чего ты врешь? - гневно вопрошал он. - Вчера рассказывал одно, сегодня совсем другое. Где же правда?

- Правда там, где рассказ выглядит убедительнее, - не уставал повторять Комраков.

В его голове шла непрерывная работа. Он был художником слова, причем самым талантливым из всех нас. Незначительная история, все время обраставшая новыми подробностями, постепенно превращалась у него в рассказ. И когда потом он читал нам его, мы слушали, затаив дыхание. Так было с рассказами «Одна ночь», «Дикое мясо», «Калики-моргалики», «Запах антоновских яблок» и многими другими.

Писал он легко, красиво, точно. Во всех его очерках писателя всегда было больше, чем журналиста. Он умел находить такие детали, такие повороты сюжета, которые всегда делали материал интересным. И еще одна черта характера бросалась в глаза. Комракова хватало на все. Он умел не только работать, но и собирать шумные застолья, за которыми для всех находилось место. И его любили в редакции все.

В самом начале восьмидесятых годов во время работы в Новосибирске мне приходилось много раз встречаться с удивительно интересным человеком, всемирно известным археологом, академиком А.П.Окладниковым. Это было незадолго до его смерти. Однажды я спросил, как ему удалось открыть стоянку первобытного человека на реке Улалинке в Горном Алтае? Ведь до этого там побывало немало археологов и никому в голову не приходило, что на берегу Улалинки могли когда-то жить древние люди.

А он пришел на берег, поднял первый попавшийся на глаза камень, и увидел, что тот обработан рукой нашего пращура.

- Меня привело туда чутье охотника за первобытным человеком, - сказал на самом полном серьезе Алексей Павлович.

И это была правда. Бросив всего один взгляд на берег реки, Окладников понял, что это место очень похоже на те, которые выбирали для стоянок первобытные люди. А если так, значит надо искать следы их рукотворной деятельности.

Такое же чутье, но только на интересных людей, было у Комракова. Он не жалел ни себя, ни своего времени на самую трудную командировку. Я до сих пор не могу забыть встречу с ним лютым декабрьским вечером в Бийске. Я приехал туда в командировку и остановился в гостинице «Бия». Это была старая купеческая гостиница с высоченными потолками и огромными окнами. Ее коридоры на купеческий манер были застелены толстыми ковровыми дорожками.

Поставив около своей кровати в номере портфель, я вышел в коридор и чуть не налетел на Комракова. Он был в шапке, полушубке и легких, не по сезону ботиночках.

- Ты откуда? - радостно воскликнул Гена, бросившись ко мне. Со стороны можно было подумать, что он уже много лет не видел живого человека.

- Приехал в командировку, - сказал я, не понимая его радости. - А ты тоже сюда?

- Я, брат, возвращаюсь из такой тьмутаракани, где еще ни одного газетчика не было. - Комраков передернул плечами, словно сбрасывал с себя озноб, и спросил: - У тебя денег случайно нету?

- Смотря сколько, - ответил я. - Я еще не потратил командировочные.

- Тогда пойдем ужинать. Я на полном нуле.

Ресторан находился на первом этаже гостиницы. В нем было шумно, пахло пивом и тушеной капустой, над столами в полусумраке висел сизый табачный дым. Мы нашли свободный столик и сели, ожидая официанта.

- Ты что будешь? - спросил Комраков, разглядывая меню.

- Мне все равно, - произнес я.

- Тогда выпьем водки.

Заказали графин водки, какой-то салат, бефстроганов. Комраков опрокинул в рот рюмку, тут же налил вторую и снова выпил.

- Продрог до костей, - сказал он, поморщившись. - Ты знаешь, где я был? - Он сделал паузу, его глаза хитро заблестели. - На самом конце Телецкого озера. Я там такого старичка откопал, до сих пор сам себе не верю. Фамилия его Смирнов. Живет на Телецком с конца двадцатых годов. Приехал туда из Питера. Украл алтайку, построил в самых верховьях озера дом на берегу и зажил жизнью полного отшельника. Это сейчас к нему можно добраться на катере. А тогда надо было восемьдесят километров на веслах махать. Алтайка родила ему кучу детей. Я посмотрел на них - прекрасная семья. А девчонки просто удивительно красивые.

- Чем же они там живут? - спросил я.

- Он сад разбил прямо на скалах. Чтобы яблони могли расти, землю с другого берега Телецкого озера на лодке навозил. Такие замечательные яблоки выращивает, он меня угощал. Для того, чтобы там выжить, надо иметь не просто мужской характер. Там нужна железная воля.

- Что же его загнало туда? - спросил я. - Романтика или страсть к садоводству?

- Вот этого я не знаю, - ответил Комраков. - Пытался понять, но так и не понял. Смирнов человек не очень откровенный.

Потом о Смирнове писали многие. Был у него и я, видел сад, устроенный на террасах крутого горного склона, ел прекрасные яблоки. Слышал разные легенды о том, почему он оказался там. Наиболее правдоподобной казалась та, в которой говорилось, что Смирнов сбежал на Телецкое озеро от репрессий. В конце двадцатых годов органы ВЧК начали раскручивать дело так называемой промпартии. По этому делу большая группа инженеров обвинялась во вредительстве в промышленности и на транспорте. Процесс был громким, многих посадили в тюрьму, кое-кого приговорили к высшей мере наказания. Смирнов побоялся, что его могут зачислить в члены промпартии и сбежал на Алтай. Здесь познакомился с красивой молодой алтайкой, уговорил ее стать женой и поселиться в дальнем конце Телецкого озера, куда никакая власть добраться не могла.

Не знаю, насколько эта легенда правдива, но первым из журналистов о Смирнове узнал Комраков. Его удивило мужество человека, не побоявшегося в одиночку поселиться в таежной глухомани и попытавшегося сделать там для себя райский уголок.

- Как же ты зимой поехал туда в ботинках? - удивился я.

- Я ведь не думал туда ехать, - искренне признался Комраков. - Я о Смирнове узнал в Турочаке, а от Турочака до Телецкого рукой подать. Обувь приходилось занимать, но ноги замерзли настолько, что боюсь не отогрею.

Очерк Комракова о Смирнове был сенсацией, о нем долго и много говорили, и не только на Алтае.

Той же зимой состоялось первое в моей жизни совещание собкоров «Алтайской правды», а их в то время работало двенадцать человек. Для газеты это всегда событие. Редакционные коридоры наполнялись шумом, в отделах шли непрерывные споры. У всех собкоров к редакции всегда одна претензия - мало печатают.

А среди собкоров «Алтайской правды» в то время было немало интересных личностей. До сих пор помню толстого и неповоротливого Юру Пешкова, чуть-чуть уступающего ему по комплекции Витю Кирясова, юркого и шустрого Валеру Гавричкина, обстоятельного Бориса Рождественского. Пешков потом стал собкором республиканской газеты в Казахстане, Кирясов - собственным корреспондентом «Правды», Гавричкин - «Известий». Борис Рождественский остался в «Алтайской правде».

На совещании анализировалась работа собкоров. По традиции вечером большинство из них вместе с несколькими наиболее близкими им сотрудниками редакции шли в ресторан. В тот раз это был ресторан «Волна», находившийся на втором этаже старого деревянного здания речного вокзала на берегу Оби. Мы пошли туда потому, что в нем всегда было свежее пиво. На правах недавнего собкора компанией руководил Гена Комраков.

Не могу сказать, что мы мало выпили, но к тому времени, когда закрывался ресторан, у всех нас оставалось неудовлетворенное чувство жажды. В отличие от нынешних времен спиртное ночью в Барнауле тогда не продавалось.

- Выпивку можно достать только в вагоне-ресторане проходящего поезда, - протерев носовым платком очки и снова надев их, меланхолично заметил Виктор Кирясов.

Все переглянулись. Идея была хорошей. Но как добраться до вокзала, ведь для того, чтобы увезти нас всех, надо не менее трех такси? Мы наперебой начали обсуждать эту проблему. Комраков молча поднялся и вышел на улицу. Через минуту он возвратился и начальственно приказал:

- Ребята, пошли.

Мы с недоумением переглянулись и поднялись из-за стола. На улице, у самых дверей ресторана, стоял автобус. Где его нашел Комраков, как сумел договориться с шофером, для меня и сегодня остается загадкой.

Когда автобус подвез нас к вокзалу, от его перрона готовился отойти пассажирский поезд. Мы всей толпой кинулись к вагону-ресторану. Там был только портвейн.

- Неси портвейн, - сказал Комраков официанту.

- Деньги вперед, - строго потребовал официант.

Мы передали деньги. Поезд тронулся. Официант принес бутылки и начал выбрасывать их из вагона. Мы бежали за поездом и ловили их на лету. И вдруг услышали за спинами пронзительный милицейский свисток. Мы остановились, но, естественно, после того, как в наших руках оказалась последняя бутылка. К нам подошел высокий пожилой старшина и спросил, кто мы такие и что здесь делаем. Мы объяснили все, как есть.

- И сколько же вы отдали за каждую бутылку? - строго спросил старшина.

Комраков назвал сумму. Старшина, схватившись за голову, произнес:

- Обратились бы ко мне, я бы вам купил в железнодорожном ресторане в два раза дешевле.

- Так он же закрыт, - сказали мы.

- Для вас закрыт, для меня работает, - ответил старшина.

Такой милиционер нам понравился. Кто-то открыл бутылку и протянул ему. На улице было холодно и, неся наружную службу, старшина наверняка промерз до костей. Он взял бутылку, приставил к губам и, громко булькая, отпил несколько глотков. Но они были настолько большими, что бутылка оказалась наполовину опорожненной.

- Больше не могу, - сказал он и протянул нам остаток.

- Почему? - удивились мы.

- Нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

Старшина козырнул и неторопливо пошел в сторону вокзала. Мы сказали ему «До свидания!» и направились к Комракову. Его квартира находилась недалеко.

Дверь открыла заспанная жена Геннадия Нина. Страшно удивилась, увидев на пороге такую ораву людей в час ночи. Но Комраков тут же успокоил ее:

- Не удивляйся, мать, у нас праздник. Ставь на стол закуску.

Много лет спустя, когда я работал корреспондентом «Правды» в Чехословакии, Комраков с Ниной по моему приглашению приезжали отдохнуть ко мне в Прагу. И мы со смехом вспоминали эту историю.

Должен сказать, что выпивали мы тогда не для того, чтобы напиться и забыть обо всем. У нас были бесконечные разговоры о жизни, литературе, творческих замыслах, о болях и мечтах народа. Эти разговоры нередко продолжались далеко за полночь и мы отводили в них душу. Мы были полны сил и устремлены в будущее.

Вскоре в жизни редакции произошло важное событие - сменился редактор. Н.А. Девятьяров чем-то не устраивал руководство крайкома и на его место приехал А.А. Матвеев, который до этого работал заместителем редактора областной газеты в Калинине, нынешней Твери. О том, что над Николаем Александровичем сгущаются тучи, мы поняли еще два-три месяца назад. Он начал закручивать гайки, причем делал это довольно своеобразным для творческого коллектива методом. Стал требовать, чтобы все сотрудники редакции приходили на работу ровно к девяти утра и уходили не раньше шести. У нас же было принято другое. Хорошей работой считались не проведенные в редакции часы, а отлично написанный и вовремя сданный материал.

Приход А.А. Матвеева обострил, как мне показалось, мою личную проблему. Квартиру я так и не получил, а с новым редактором надо было налаживать новые отношения. Зато повезло Комракову. Его уже давно звали в «Известия», но старое руководство под всякими предлогами удерживало талантливого журналиста в «Алтайской правде». Понять это было можно: кому не хочется иметь в редакции хороших работников? С другой стороны, если человек давно перерос краевую газету, почему его не отпустить в центральную? Матвеев же заявил:

- Я своим талантам поперек дороги становиться не буду.

«Известия» открывали новый корреспондентский пункт в Томске, и Комраков вскоре перебрался туда. Вышло так, что это решило и мою жилищную проблему. Квартиру Комракова отдали заведующей отделом информации, а мне ту, которую освободила она.

Я был на седьмом небе. На новоселье пригласил редактора. Он был в хорошем настроении, но после третьей или четвертой рюмки вдруг сделался серьезным и спросил:

- Галстук у тебя есть?

- Есть, - ответил я, не понимая, какое отношение это имеет к новоселью.

- Завтра в десять утра ты должен быть в отделе пропаганды крайкома партии. Тебя утверждают собкором «Алтайской правды» по городу Рубцовску.

Жена чуть не подавилась от его слов. Я онемел. Придя в себя, спросил, заикаясь:

- Зачем же вы тогда давали мне квартиру в Барнауле?

- Чтобы не подумал, что я тебя ссылаю туда навечно, - отрезал редактор.

В моей жизни было много переездов и неожиданных изломов судьбы. Я научился принимать их как должное. Но тот, первый переезд, был самым ошеломляющим.

В крайкоме у меня состоялся формальный, положенный по протоколу разговор с заведующим отделом пропаганды. Но я почерпнул из него и кое-что полезное. Завотделом по-отечески посоветовал, на что обратить внимание в городе Рубцовске, с кем наладить добрые отношения, на кого можно опереться. Рубцовск всегда считался самым сложным городом в крае и работа собкора там была нелегкой.

В Рубцовске мне тоже повезло на друзей. В редакции городской газеты работало немало интересных людей. Одним из них был Владимир Кильчанов. Человек, бесспорно, талантливый, но страшно неорганизованный, без внутренней дисциплины и самоконтроля. Другим крупным его недостатком была лень.

Я не имею в виду нежелание писать. Этого-то как раз у него было в достатке. Он мало читал, мало занимался постоянным самообразованием. А без этого стать хорошим журналистом невозможно. На одних способностях без постоянного самосовершенствования и трудолюбия далеко не уедешь. Из городской газеты Кильчанов перебрался в «Алтайскую правду», переехал в Барнаул, ему дали квартиру, но долго он там не продержался. То, что прощалось в городской газете, для «Алтайской правды» было неприемлемо, и он был вынужден уйти из нее.

Другим человеком, с которым у меня сложились хорошие отношения, был Лев Стрижкин. Пройдя школу городской газеты, он стал собкором «Алтайской правды» по городу Рубцовску и проработал на этой должности несколько десятилетий.

Я никогда не работал ни в районной, ни в городской газете, мне по наивности казалось, что там трудятся только те, у кого не хватает способностей перейти в краевую. Но когда познакомился со всеми сотрудниками, понял, насколько тяжелый хлеб им приходится добывать. Городская газета походила на молох, ей все время не хватало материалов, все, что приносили в редакцию корреспонденты, ставилось на полосу с колес. От такой работы в постоянной запарке находились не только литературные сотрудники, но и технические работники. Особенно напрягалась машинистка Валя Шнягина, симпатичная и очень обаятельная девушка, пришедшая в редакцию после средней школы. Она еще не научилась печатать, не глядя на клавиши, и ей было труднее, чем многим корреспондентам.

Из рубцовской практики мне запомнился случай, который произошел у меня с главным инженером Алтайского тракторного завода М.И. Ворониным. В то время на заводе запускался в производство новый трактор Т-4. Я попросил Воронина подробно рассказать читателям «Алтайской правды» о создании этой машины. Он согласился. Через несколько дней звоню на завод. Трубку поднимает секретарша. Называю себя, прошу соединить меня с главным инженером.

- Его нет, - сказала секретарша. - Но если вы по поводу

статьи, она готова. Меня попросили передать ее вам.

Кладу трубку и бегом на завод. Но едва я начал читать статью, меня охватило разочарование. Статья была написана так скучно, таким тяжелым канцелярским языком, что нормальному человеку сквозь него невозможно было продраться. Но главное, в ней не было ни фактов, ни событий, связанных с разработкой нового трактора, ни одной мысли. Мне почему-то сразу пришло в голову, что ее не мог написать главный инженер, человек, насколько я мог судить по нескольким личным встречам с ним, весьма эрудированный и, что немаловажно для руководителя крупной технической службы, интересный рассказчик.

Я встретился с ним на следующий день и выложил о его статье все, что думал. Воронин вспыхнул, забрал статью, положил в стол и сказал:

- Да, такие вещи нельзя поручать своим помощникам. Я напишу вам другую статью и сразу же дам знать об этом.

Через несколько дней меня разыскала его секретарша и я получил совершенно новую статью. Она была написана так живо, в ней было столько интересных подробностей, что мне не пришлось править ни одного слова. Я тут же переслал ее в редакцию и вскоре она появилась в «Алтайской правде».

Но рубцовская жизнь продолжалась для меня недолго. Редактор Алексей Анисимович Матвеев оказался человеком временным, он по каким-то обстоятельствам не прижился на алтайской земле. Его сменил А.М.Прозоров, выходец «Алтайской правды», много лет работавший собкором «Сельской жизни» на Алтае. Он тут же возвратил меня в отдел промышленности к Клуниченко.

В это время на Алтай после окончания отделения журналистики ВПШ при ЦК КПСС в качестве собственного корреспондента «Правды» вернулся Анатолий Соколов. Если читатель помнит, в самом начале повествования я говорил о том, что его в Горном Алтае сменил Георгий Целмс. Анатолий был человеком широкой души, чрезвычайно отзывчивым и добрым ко всем. Лучшим его другом в газете был Гусельников. Благодаря ему сдружился с Соколовым и я.

В самом конце декабря 1967 года из Томска в Барнаул пришла весть о том, что Комраков попал в тяжелую автомобильную аварию. Первым об этом узнал Соколов. Он тут же прибежал в «Алтайскую правду» к нам с Гусельниковым и прямо с порога произнес только одну фразу:

- Старики, надо ехать.

- Когда? - не сговариваясь, одновременно произнесли мы.

- Завтра в восемь, - ответил Соколов. - Я сказал шоферу, чтобы проверил машину, заправился и взял с собой две канистры бензина.

Морозным утром 28 декабря на машине «ГАЗ-69», обтянутой тонким брезентом, мы отправились в пятисоткилометровый путь. В Томск приехали уже затемно, но улицы были ярко освещены - город готовился к предстоящему Новому году. Комраков лежал на диване весь в гипсе. Увидев нас, приподнялся и, не скрывая радости, произнес:

- Я знал, что вы приедете. Даже поспорил об этом с редактором областной газеты Новоселовым. Завтра он принесет нам коньяк, - и, обратившись к жене, добавил: - Нина, достань-ка из серванта эксклюзивную бутылку. Мужики с дороги, замерзли, как цуцики.

Нина принесла коньяк и рюмки. Комраков, полулежа на диване, открыл бутылку, разлил коньяк по рюмкам.

- За вас и за Егора Кузьмича, - сказал он.

Мы переглянулись, но выпили молча. Комраков рассказал, что в аварию попал на дороге между Томском и Асино. В его машину врезался груженый лесовоз. Шофер отделался ушибами, а у Комракова оказалось несколько сложных переломов. Об аварии тут же доложили первому секретарю Томского обкома партии Егору Кузьмичу Лигачеву. Он распорядился послать за корреспондентом «Известий» санитарный вертолет. Комракова доставили в томскую больницу, сделали рентгеновские снимки, наложили гипс. Лигачев постоянно справлялся о его здоровье. Когда узнал, что переломы серьезные, но угрозы для жизни не представляют, послал Комракову в больницу бутылку коньяка и корзину фруктов. Подарок был символическим потому, что все знали - сам Лигачев не пьет.

- Наливай, Толя, еще, - обратился Комраков к Соколову, закончив рассказ.

- Так это его? - спросил Соколов, показывая глазами на бутылку.

Комраков молча кивнул. Так мы отведали прекрасного коньяка, которым угостил нашего друга человек, прославившийся на всю страну борьбой с алкоголизмом.

На следующий день попроведать Комракова пришел редактор томской областной газеты «Красное знамя» Александр Николаевич Новоселов. Это был высокий, крупный человек с крестьянским лицом и хитрыми, внимательными глазами. Он пообедал вместе с нами, не вступая в разговор. Лишь внимательно слушал о чем говорили мы. Когда закончился обед, Новоселов достал сигарету, закурил и, повернувшись ко мне, спросил:

- А не переехал бы ты, Слава, ко мне поработать собкором?

Я открываю корпункт в самом интересном месте области.

- Где? - сверкнув очками, спросил Гусельников. Он в свое время работал в Томске и хорошо знал всю область.

- На Севере. Там сейчас начинают добычу нефти и строительство города Стрежевого.

- А что там за условия? - спросил я. Ведь на Север надо было ехать не только мне, но и сыну, который учился в первом классе.

- Откровенно говоря, тяжелые, - сказал Новоселов. - Нехоженая тайга, болота, дорог ни одного километра. Связь только по реке, а зимой - самолетом и вертолетом. Из промышленных предприятий в поселке нефтеразведочная экспедиция и рыбокомбинат. Но для газетчика лучшего места не найти.

Не знаю почему, но я не стал даже раздумывать. Посмотрев на Новоселова, ответил:

- Договорились. Приеду в Барнаул и сразу увольняюсь.

- Я нисколько не сомневался, что ты согласишься, - произнес молчавший до этого Комраков.

- Я тоже, - сказал Гусельников, обняв меня за плечо. Ему было жалко расставаться со мной в «Алтайской правде».

31 декабря в ночь под Новый год мы возвратились в Барнаул. После праздников я пошел к редактору «Алтайской правды»  с заявлением об увольнении по собственному желанию. Спросив, куда я собираюсь, А.М. Прозоров отпустил меня с легким сердцем.

 

2

Поезд из Барнаула до Томска идет почти сутки и все это время я думал о своей новой работе. В том, что я с ней справлюсь, не было никаких сомнений. Волновало другое. За всю свою жизнь я ни разу не был на Севере. А тут предстояло не только побывать на нем, но и жить. Надо было погрузиться в совершенно другую среду, лишиться друзей и привычного общения, сменить весь уклад привычного быта. Утешало одно: дома к моей затее отнеслись если и без большой радости, то и без осуждения. Отец в молодости вместе с семьей постоянно переезжал с места на место, поэтому он сказал: «Поезжай, посмотри мир. Хуже от этого не будет». А жена вообще удивила своим спокойствием. «Поехали, - сказала она. - Квартиру-то, надеюсь, дадут?» Я кивнул, уверяя не столько ее, сколько себя в том, что с квартирой у собственного корреспондента областной газеты проблем просто не может быть. А, между тем, квартирная проблема встала передо мной в тот же момент, как только я сошел с подножки поезда на томский перрон.

Прежде, чем отправиться в самостоятельное плавание на Север, мне предстояло познакомиться с редакционным коллективом. Для этого надо было хотя бы короткое время поработать в редакции, то есть пожить в Томске. Денег на гостиницу  не было, знакомых, у которых можно остановиться, тоже. Перед самым моим приездом в Томск переехал на новое место работы Гена Комраков. Его назначили собственным корреспондентом «Известий» в Киргизию и мы уже знали, что квартиру он получил в том же доме и том же подъезде, в котором жил Чингиз Айтматов. Но в Барнауле пронеслись слухи о том, что в Томске открылся корреспондентский пункт «Комсомольской правды» и собственным корреспондентом в этот город взяли Жору Целмса. Разыскав его телефон, я прямо с вокзала позвонил ему.

- Старик, - услышав мой голос, обрадованно закричал он в трубку, - бери свои манатки и приезжай ко мне. У меня роскошная квартира.

Сейчас такое приглашение может многих удивить. Нынче даже родственники не всегда останавливаются друг у друга. Что уж говорить о знакомых. Но тогда мы все были другими. После Великой Отечественной войны прошло всего двадцать с небольшим лет и во всех нас крепко сидел дух победителей. А он был заквашен на взаимовыручке, товарищеском локте, единении всего народа. Мы не знали ни национальных, ни конфессиональных, ни каких-либо других подобных проблем, пришедших в нашу страну вместе с западной демократией. Лозунг: «Раньше думай о Родине, а потом о себе» не был, как это говорят сейчас, идеологическим призывом, это чувство проходило через наши сердца.

Через полчаса я был в квартире Целмса. Он встретил меня бородатый, нечесаный, но искренне обрадовавшийся моему появлению. Мы крепко обнялись и прошли из коридора в комнату. Роскошная квартира Целмса оказалась обычной двухкомнатной хрущобой. В одной комнате стоял обшарпанный диван, стол и несколько стульев, другая была абсолютно пустой. Оказывается, Целмс развелся с женой и жил холостяком.

- Я уже слышал, что ты приезжаешь в Томск, - сказал Целмс, показывая мне, куда повесить в тесном коридорчике пальто. - Правильно сделал, журналисту вредно засиживаться на месте.

Он явно намекал на себя. Чего-чего, а переездов, несмотря на молодость, у него было много.

- Я тебя не стесню? - спросил я, оглядывая квартиру.

- Да ты что, старик? - искренне удивился Жора. - Одна комната у меня свободная, к тому же половину времени я провожу в командировках. А потом, ты ведь ненадолго. Через месяц наверняка укатишь на Север.

Жора провел меня в пустую комнату, в которой оказалась кладовка, открыл ее и сказал:

- Бери раскладушку.

Я заглянул в кладовку и от страха отпрянул назад. Она была завалена свежеобглоданными костями, на которых еще не успело засохнуть мясо.

- Не бойся, старик, - сказал Жора, успокаивая меня. - Это осталось от собаки. Я держал дога, но он куда-то сбежал, пока я был в командировке.

Жора вернулся в свою комнату, достал с полки фотографию и протянул мне. На фотографии Жора стоял на снегу около какого-то дерева рядом с огромным черным догом.

- Видишь, какой был псина? Красавец.

- Зачем тебе потребовалась собака? - спросил я. - Тем более такая большая.

- Одному жить скучно, вот и решил завести для компании.

Я вытащил из кладовки и выбросил на улицу кости, навел там порядок. Жора, между тем, приготовил чай, мы позавтракали, после этого он проводил меня до редакции. Она располагалась в самом центре города в большом особняке бывшего томского купца. Редактор газеты Александр Николаевич Новоселов принял меня как старого доброго сослуживца.

- Садись, Слава, - он указал на стул около своего стола. - Как доехал? Как тебя проводили в «Алтайской правде»?

- Друзья позавидовали, - сказал я. - Никто из них на Севере еще не был. На прощание выпили по стаканчику, вспомнили некоторые истории, в которых пришлось побывать вместе. Никаких других проводов не было.

- Тебе придется работать, в основном, на отдел промышленности, - сказал Александр Николаевич. - Он занимается нефтью, газом, геологией, лесом. Все это у нас и есть как раз на Севере. Я думаю, тебе надо будет некоторое время посидеть в отделе. Познакомишься с ребятами, поймешь их требования. Чем лучше будет контакт, тем легче будет работать.

Он поднял телефонную трубку, пригласил кого-то. Вскоре в кабинете появился стройный черноволосый парень моих лет. Он не прошел, а пролетел от двери к редакторскому столу, энергично пожал мне руку:

- Леонид Левицкий, заведующий отделом промышленности.

Я тоже назвался и с интересом посмотрел на него. Левицкий производил впечатление невероятно подвижного, энергичного человека. Так оно потом и оказалось. Левицкий был не только легок на ногу, но и владел быстрым журналистским пером. К тому же он был необычайно дисциплинированным человеком. Если что-то надо было сделать для редакции к определенному сроку и за это брался Левицкий, задание не надо было контролировать. Левицкий был аккуратен, как немец, и точен, как швейцарские часы.

- Наш новый собственный корреспондент по северу области, - Александр Николаевич показал на меня рукой. - Бери его к себе, знакомь с коллективом. Как только немного оботрется, поедет на север.

Я понял, что аудиенция у редактора газеты закончилась. Мы вместе с Левицким поднялись из-за стола и вышли в коридор.

- Зови меня просто Леонид, - сказал Левицкий, когда мы стали подниматься по лестнице в кабинет, где располагался отдел промышленности. - В нашем отделе чинопочитание не принято.

Левицкий был выпускником факультета журналистики Уральского государственного университета. Я сказал ему, что к моему великому сожалению журналистского образования не имею.

У меня за плечами только политехнический. Правда, есть две книжки стихов, дающие право претендовать на принадлежность к писательскому цеху. Но поэт и журналист - понятия совершенно разные.

- Не прибедняйся, - рассмеялся Левицкий. - Я твои материалы в «Алтайской правде» читал.

Работа в отделе у Левицкого ничем не отличалась от той, которую мне приходилось делать в «Алтайской правде». Я правил авторские заметки и корреспонденции единственного собкора «Красного знамени», жившего в Колпашево. Этот небольшой городок располагался на берегу Оби в четырехстах километрах на север от Томска. Мне предстояло стать вторым собкором редакции и обосноваться в четырехстах пятидесяти километрах севернее Колпашево.

Иногда мне давали специальные задания. Однажды пришлось организовывать статью рабочего с манометрового завода, пару раз я выбирался на другие томские предприятия и делал оттуда репортажи. Их печатали без редакторской правки.

Томск всегда считался особым городом Сибири. До революции он был столицей огромной губернии. Его губернатору подчинялась территория от Урала до Енисея. В середине XIX века в Томске был организован первый в Сибири университет. Знаменитый купец Строганов передал ему свою, известную во всей России, библиотеку. С этого и началась слава Томска как научного центра Сибири. Университет стал праматерью большинства сибирских вузов, в нем выросло немало известных ученых.

Научная интеллигенция и студенческая молодежь создавали в городе особую атмосферу. Здесь всегда проходили какие-то конференции, диспуты, круглые столы, концерты студенческой

художественной самодеятельности. Уровень некоторых самодеятельных коллективов был настолько высок, что они имели поистине всемирную известность. Университетская хоровая капелла, например, выезжала на гастроли в Японию, Германию и другие страны. Жора Целмс был в курсе всех студенческих, научных и культурных дел в городе. На второй или третий день после моего приезда он заявил:

- Старик, сегодня вечером идем с тобой слушать университетскую капеллу.

Ему, как корреспонденту «Комсомольской правды», постоянно присылали приглашения на разные мероприятия. Жора протянул мне пригласительный билет, на котором было обозначено, что по нему могут пройти два человека.

Я до сих пор помню тот концерт, который потряс меня своими исполнителями. Конечно, уже сами студентки, одетые в красивые, длинные платья, были великолепны. На красивых девушек хочется смотреть до бесконечности. Но еще более обворожительными были их голоса. Музыка, которую я слушал, сидя в притихшем зале, казалась волшебной. Ничего подобного в Барнауле не было. И я подумал, что даже ради одного этого концерта стоило приехать в Томск.

На выступление университетской капеллы, как всегда, собирались все сливки городского общества. В антракте Жора подвел меня к одной довольно симпатичной женщине средних лет и представил как поэта и корреспондента газеты «Красное знамя». Протягивая руку, она улыбнулась еле заметной улыбкой.

Вскоре в один из воскресных дней она пригласила нас с Жорой к себе на чай. Во время знакомства я не спросил у Целмса, кто она такая. Сейчас задал этот вопрос.

- Потрясающая женщина, старик, - ответил Целмс, оглаживая ладонью клинышек своей черной бороды. - Она председатель томского клуба собаководов. С ней можно говорить обо всем, кроме секса.

- Почему? - спросил я.

- Она считает это верхом пошлости. Очень высокая натура.

Председатель клуба собаководов жила в такой же квартире, как и Целмс. У нее была довольно взрослая дочка и две собаки - шотландская овчарка колли и болонка. Как выяснилось, именно после знакомства с ней Целмс решил завести себе дога. До недавнего времени у председателя клуба собаководов жили еще две собаки, но она тоже отдала их кому-то. Про мужа я не спросил, и без того было ясно, что в этой квартире для него не было места.

Мы просидели у нее довольно долго, поговорили о собаках, о литературе, о культурной жизни города, по просьбе Жоры я почитал ей свои стихи. Она оказалась умным собеседником и тонким слушателем. Но главной ее страстью все же оставались собаки.

Жору всегда тянуло к людям неординарным, хоть чем-то непохожим на других. Однажды, придя с работы, я увидел, что на Жорином диване, укрывшись почти с головой его одеялом, спит довольно симпатичная девушка. Жора приложил палец к губам, давая понять, чтобы я вел себя как можно тише. Я на цыпочках прошел на кухню, мы вскипятили чай и Жора шепотом поведал мне, что это его подруга. Ее зовут Валя, она учится на четвертом курсе университета. Так и просидели мы с ним весь вечер, разговаривая шепотом на кухне. Потом я осторожно прошел в свою комнату и лег спать.

Среди ночи меня разбудил женский голос. За стеной кто-то пел. «Ночью мое сердце крылато...», - неслось оттуда. Я полежал несколько минут с открытыми глазами, потом оделся и выглянул в дверь. Валя ходила по комнате и пела, у нее было ра-достное настроение. Жора сидел на диване, сложив на животе руки и, свесив бороду, клевал носом.

С этого дня мы с Жорой потеряли всякое понятие о времени суток. Валя ложилась спать утром, перед тем как мне уходить на работу. После обеда она вставала, убегала на полчаса в университет, потом возвращалась и снова ложилась спать. Просыпалась обычно часов в одиннадцать вечера. Если говорят, что всех людей можно поделить на сурков и сов, то Валя, несомненно, оказалась самой выдающейся совой. Ночь была для нее активным временем суток. Она пела, заставляла бородатого Целмса танцевать с ней под радиолу, иногда устраивала праздничные за-

столья. И если я, закрывшись в своей комнате, хотя бы урывками мог спать, Жоре это не удавалось. Я видел, что с каждым днем он выматывается все больше и больше. Ему постоянно звонили из Москвы, требовали какие-то материалы, но у него не было ни времени, ни сил заниматься газетными делами. Я несколько раз пытался осторожно говорить с ним на эту тему, но Жора не понимал ситуацию, в которой оказался. 

На Валю невозможно было сердиться. Ее наивность просто потрясала. За всю свою жизнь я не встретил более непосредственного человека с такой милой, совершенно обезоруживающей улыбкой, как у нее. Она не понимала, как можно спать или заниматься какими-то делами, если ей хочется развлекаться. Я видел, что мой товарищ гибнет на глазах, но помочь ему ничем не мог. Он, как кролик перед удавом, находился под гипнозом ее очаровательных серых глаз и удивительно стройных ножек. Никакие разумные доводы на него не действовали, он словно оглох и ослеп одновременно. Когда-то все это должно было кончиться и развязка наступила.

В то время молодежь заслушивалась стихами поэтов и песнями бардов. Их выступления собирали тысячи поклонников на площадях и в переполненных залах. И если на поэтов официальные власти не обращали особого внимания, то к бардам относились настороженно. Не всем нравились песни Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Висбора и особенно Александра Галича. И как раз в это время научная молодежь новосибирского Академгородка устроила у себя грандиозный фестиваль авторской песни.

В гостиницу «Золотая долина» съехались барды со всей России. Жора никак не мог пропустить такого события и отправился туда вместе с Валей.

На фестиваль прибыло и московское молодежное руководство, в том числе секретарь ЦК ВЛКСМ, ведающий вопросами идеологии. Как говорится, если не можешь одолеть толпу, встань во главе ее и поведи за собой. Новосибирцы встречали бардов самым восторженным образом. Но во время дискуссии о судьбах авторской песни секретарь ЦК ВЛКСМ высказал неудовольствие некоторыми из них. Ему тут же начали резко возражать. Самым горячим из выступавших был Жора Целмс. Он прямо-таки рвался в драку с человеком, в чьем ведении находилась газета, давшая ему работу. Секретарь ЦК ВЛКСМ попросил навести справки о своем горячем оппоненте. Каково же было его удивление, что им оказался собкор «Комсомолки», приехавший из Томска, да еще нелегально поселивший в своем гостиничном номере женщину.

Дальше события развивались помимо Жоры. Он еще ехал из Новосибирска в Томск, а в его квартире уже разрывался телефон от звонков из Москвы. Заведующий корреспондентской сетью «Комсомольской правды» требовал немедленного прибытия своего собкора в столицу. Когда Жора узнал об этом, сказал, опустив глаза:

- Если бы ты знал, старик, как мне не хочется ехать. Особой вины за собой не вижу, но у меня нехорошее предчувствие.

И он рассказал обо всем, что произошло в Новосибирске.

- Зачем ты лез в драку? - спросил я. - Корреспондент может доказывать свою правоту только на страницах газеты.

- Теперь об этом поздно говорить, - обреченно заметил Жора.

К этому времени мое первое знакомство с редакцией газеты «Красное знамя» подошло к концу. Я отправлялся в командировку на Север. В кармане уже лежали командировочное удостоверение и билет на самолет. Мы с Жорой выпили бутылку водки на прощание и утром расстались, обуреваемые каждый своими мыслями. Я отправился в Каргасок - мою первую остановку на командировочном пути, а Жора стал собираться в Москву.

До Каргаска самолет АН-2, которые тогда только и были на Севере, летел три с половиной часа. До этого мне ни разу не доводилось путешествовать на этой машине так долго. АН-2 брал на борт двенадцать пассажиров, им управляли два человека. Его крейсерская скорость составляла сто восемьдесят километров в час. Это была самая массовая и самая надежная пассажирская машина из всех, какие когда-либо использовались на авиатрассах мира. Благодаря ей можно было в течение суток попасть из любой точки Советского Союза в Москву. АН-2 связывали все самые отдаленные районы сибирских и дальневосточных краев и областей с административными центрами, откуда в столицу летала реактивная авиация.

Но самолет имел одно неудобство: в нем не было никакого комфорта. Должен сказать, что люди принимали это как само собой разумеющееся и никто никогда не жаловался. Правда, к полетам на АН-2 нужно было иметь привычку. Когда на большой высоте случался ветер, болтанка становилась ужасной и не все ее выносили. Некоторые пассажиры выходили из самолета с зелеными лицами.

Мой первый полет оказался более или менее удачным. Я с любопытством смотрел в иллюминатор, под которым проплывала то заснеженная тайга, то покрытые льдом реки. Но когда самолет проваливался в воздушные ямы, чувствовал, что сердце поднимается к горлу. На третьем часу полета я уже не смотрел вниз, хотелось только одного - побыстрее ступить ногой на твердую землю. Тем не менее первое испытание севером я выдержал и остался весьма доволен этим.

Каргасок был крупным районным центром, в нем проживало около пятнадцати тысяч человек. Главными предприятиями в нем были леспромхоз и нефтеразведочная экспедиция. Поиску нефти и газа в Томской области придавалось огромное значение, за работой геологов ревностно следил первый секретарь обкома партии Егор Лигачев. Я это хорошо знал и поэтому еще в Томске решил, что обязательно побываю у нефтеразведчиков. Тем более, что еще ни разу не встречался с людьми, ищущими в непроходимых таежных дебрях нефть и газ, и не имел ни малейшего представления, как это делается. Но, прежде чем отправиться к нефтеразведчикам, решил зайти в районную газету «Северная правда». Районные газетчики все знают, подскажут с чего начать, к кому обратиться.

Первый, кого я встретил, был заведующий отделом промышленности Сергей Лапин. Его жена Лиля работала в этой же газете ответственным секретарем. Сергей рассказал о районном центре, о леспромхозе, являвшемся крупнейшим в области и ежегодно заготавливавшем свыше миллиона кубометров древесины, о нефтеразведочной экспедиции. Тут же позвонил ее начальнику и договорился о моей встрече с ним.

На следующий день утром я был у нефтеразведчиков. И в гостинице, и по дороге в экспедицию пытался составить для себя хотя бы часть вопросов, которые должен задать начальнику. Но когда оказался в его кабинете, все они вылетели из головы. И я откровенно сказал начальнику, что ничего не понимаю ни в нефти, ни в газе, но хотел бы разобраться в этом, потому что мне придется работать на Севере и постоянно бывать в их экспедиции. Он оказался на редкость интересным собеседником, мы проговорили с ним почти два часа, а после обеда он вертолетом отправил меня на буровую, находившуюся от Каргаска почти за сто километров.

Я впервые летел на вертолете, впервые увидел ажурную буровую, стоящую посреди вековой тайги. Как выяснилось потом, нефть в этом месте не нашли, но зато я вдоволь насмотрелся на работу геологов, которая только в песне казалась романтикой. Труд нефтеразведчиков был невероятно тяжелым. Людям приходилось большую часть жизни жить в поселках, которые все они считали временными пристанищами, растить здесь детей, на работу летать за тридевять земель, трудиться и в пятидесятиградусный мороз, и в пору свирепого таежного гнуса, доводящего человека до исступления. И мне захотелось понять, почему люди становятся геологами. Вернувшись в Каргасок, я сразу же направился в геологический отдел экспедиции. Начальник отдела порекомендовал поговорить с одним из его сотрудников. На его взгляд это был самый типичный представитель их профессии. Молодой геолог оказался настолько интересным человеком, что я сразу увидел в нем героя своего очерка. Я понял, что настоящим геологом может стать только действительно увлеченный и умный человек.

После трех дней знакомства с нефтеразведочной экспедицией я побывал в райкоме партии, представился его первому секретарю, но не сказал, что мне предстоит работать собственным корреспондентом «Красного знамени» по северу области, а, значит, и по Каргасокскому району. Редактор газеты А.Н. Новоселов предоставил мне право выбора места жительства. Я мог поселиться и в Каргаске, но меня почему-то сразу потянуло дальше, в самый северный район Томской области - Александровский.

От Каргаска до Александровского было всего полтора часа лету. Выйдя из самолета, я осмотрелся. Кругом сиял ослепительный снег. Переливающимся хрусталем отливала укатанная взлетно-посадочная полоса аэродрома, с подветренной стороны крыши одноэтажного деревянного здания аэровокзала свешивалась огромная снежная шапка. У меня возникло чувство, что я попал не только на самый край земли, но и на другую планету. Оглянувшись еще раз, я направился вслед за пассажирами в поселок.

Вскоре вышел на главную улицу и зашагал к зданию райкома партии. Первый секретарь Михаил Андреевич Матвеев оказался на месте, я зашел к нему. Когда мы поздоровались, я внимательно разглядел главу районной власти. Матвеев был одет в недорогой коричневый костюм, простенькую рубашку и такой же галстук. Его темно-русые жиденькие волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб с большими залысинами. Небольшие, глубоко посаженные глаза были насторожены. Говорил Матвеев неторопливо, негромким голосом, было видно, что он обдумывает каждое слово.

Я попросил его рассказать о районе. И уже через несколько минут понял, что он знает весь Александровский район точно так же, как все, что находится в его кабинете.

- К нам еще совсем недавно и добраться-то было почти невозможно, - сразу оживившись, сказал Матвеев. - Летом один раз в две недели из Томска приходил пароход, зимой летали на самолетах ПО-2. Это сейчас вы летели на комфортабельной машине. А тогда все было по-другому. ПО-2 брал всего одного пассажира. Кабина была открытой, поэтому пассажиру выдавали тулуп и заставляли выпить стакан водки. Иначе живым долететь было невозможно. Один наш александровский до того закоченел, что во время захода на посадку в Колпашево не вытерпел, перевалился через борт и выпал в снег. Пилот потом чуть с ума не сошел. Знал, что брал с собой пассажира, а куда он делся по дороге, понять не мог.

- Ну, а что случилось с этим пассажиром? - спросил я.

- Тулуп спас, - засмеялся Матвеев. - Да и выпивши был крепко. А пьяным почему-то всегда везет.

Я тут же вспомнил АН-2, на котором пришлось добираться досюда, и подумал, что уж если этот самолет северяне считают комфортабельным, то не дай Бог летать на тех машинах, которыми они пользовались раньше.

- Сейчас мы живем, как самые современные люди, - продолжил Матвеев. - При хорошей погоде до Томска можно долететь за четыре часа. Связь телефонная прекрасно налажена. Сними трубку и звони, хоть в Москву. Я уверен, что скоро у нас появятся и аэродромы, на которые самолеты могут садиться хоть днем, хоть ночью, и хорошие дороги, и даже телевизор. Первомайские парады на Красной площади смотреть будем.

- И когда же это случится? - спросил я.

- Как только начнем эксплуатацию наших нефтяных месторождений.

Матвеев рассказал, что в сорока пяти километрах к северу от Александровского в рыбацком поселке Стрежевой уже создано нефтегазодобывающее управление «Томскнефть». Пока оно ведет пробную эксплуатацию Советского месторождения, открытого александровской нефтеразведочной экспедицией. Месторождение

уникальное, его извлекаемые запасы составляют более стапятидесяти миллионов тонн. В районе немало перспективных структур на нефть и газ. Нет никакого сомнения в том, что геологи откроют еще не одно месторождение.

- Сейчас самое главное, построить нефтепровод, - заключил Матвеев. - Пока мы добываем нефть только летом и отправляем ее в нефтеналивных баржах из Стрежевого в поселок Красный Яр Новосибирской области. Оттуда ее транспортируют на Омский нефтеперерабатывающий завод. Без нефтепровода ни о какой нормальной эксплуатации месторождений не может быть и речи.

Я смотрел на первого секретаря райкома партии неторопливо, спокойным голосом рассказывающего о грандиозных делах, разворачивающихся в этой таежной, северной глухомани, и с самой трепетной товарищеской нежностью вспоминал Гену Комракова, благодаря которому оказался на томской земле. Теперь я знал, что никакая сила не заставит меня отказаться от намерения поработать собственным корреспондентом газеты в этих краях. Все так же глядя на Матвеева, я сказал:

- Михаил Андреевич, я слышал, что «Красное знамя» намеревается открыть в вашем районе корреспондентский пункт...

- Я сам говорил об этом и в обкоме партии, и с Новоселовым, - сказал Матвеев. - Нам нужно, чтобы о наших делах знала вся область. - Он немного помолчал и добавил: - И не только область. Чем больше внимания к делу, тем больше помощь ему.

- Ну, а как здесь с жильем? - спросил я. - Ведь корреспонденту нужно где-то жить. У него наверняка семья. 

Матвеев скользнул по мне острым взглядом, очевидно, догадавшись, что этим корреспондентом могу быть я, и сказал:

- С жильем у нас трудно. Его строит только нефтеразведочная экспедиция, но у них своих проблем выше крыши. - Он снова посмотрел на меня и, не отводя взгляда, произнес: - Неразрешимых проблем не бывает. Приедет корреспондент, без жилья не оставим.

Мы поговорили еще некоторое время и я прямо из райкома направился в районную газету «Северная звезда». Пройдя немного по центральной улице, оказался у Оби. Под ее крутым берегом мерзло несколько засыпанных снегом катеров, дальше простиралась закованная в лед река и бескрайняя пойма. И ни одного следа, ни одного дымка до самого горизонта. От этого бесконечного белого безмолвия у меня потихоньку защемило сердце. Вспомнил жену и подумал: выдержит ли она в этих суровых краях?

Редактором газеты оказался Василий Андреевич Новокшонов, небольшой круглый человек с толстыми щеками и аккуратной лысиной. Увидев меня, он поднял на лоб массивные очки в роговой оправе, они тут же сползли вниз и задержались на густых, лохматых бровях. Темные, острые глаза редактора уставились на меня, как два бурава. Я представился. Новокшонов показал рукой на стул около своего стола и спросил:

- С чем пожаловали?

- Ни с чем, кроме обычного журналистского любопытства, - ответил я. - Только что был у первого секретаря райкома, ну а после него сам Бог велел нанести визит вам.

- Конечно, конечно, - торопливо сказал редактор. - Коллеги всегда должны иметь самый тесный контакт.

- Вы давно здесь работаете? - спросил я.

- В Томской области всю жизнь, а здесь недавно. Перевели из южного района.

- Для газетчика тут непаханая целина, - заметил я.

- Я вообще-то до этого работал секретарем райкома партии, - сказал Новокшонов.

- А я думал, что вы подскажете мне какую-нибудь тему для репортажа.

В моих глазах, по всей видимости, появилось такое разочарование, что он немного смутился. Достал из кармана носовой платок, протер очки и положил их на стол. Потом поднялся, вышел из-за стола и несколько раз бухнул кулаком в стену. На пороге тут же показался небольшого роста чернявый, похожий на цыгана, парень.

- Ты когда летишь в Стрежевой? - спросил Новокшонов.

- Да прямо сейчас. - Парень остановил на мне внимательный взгляд. - А что?

- К нам в район приехал корреспондент «Красного знамени», - Новокшонов кивнул на меня. - Возьми его с собой.

Парень шагнул ко мне, протянул руку и сказал:

- Николай Стригунков. Заведующий отделом промышленности «Северной звезды».

Из редакции мы вышли друзьями. Я уже знал, что Коля закончил два курса Томского пединститута, потом четыре года служил подводником на Тихом океане, демобилизовавшись из армии, продолжать учебу не стал, а решил попробовать себя на газетной стезе. Работа журналиста ему нравится, зарплата хоть и меньше, чем у нефтяников или геологов, но на жизнь хватает, квартиру дали и он даже привез к себе женщину с ребенком.

- Женился, что ли? - не понял я.

- Да вроде этого, - ответил Коля, не став распространяться о своей семейной жизни.

В александровском аэропорту Колю знали все летчики и работники аэродромных служб. Мы поднялись на второй этаж в комнату пилотов, Коля заглянул в окно диспетчерской, спросил, какой вертолет летит в Стрежевой.

- Беги скорее, он уже скоро будет взлетать, - ответил диспетчер.

Мы скатились по лестнице вниз и кинулись на летное поле.

С его краю стоял серый МИ-4, вокруг которого ходил человек в летной форме.

- Колька Софронов, - не оборачиваясь ко мне, сказал Коля и прибавил шагу.

Софронов оказался механиком вертолета. Он пропустил нас в салон и вертолет начал раскручивать винты. Оказалось, что пилоты уже сидят в кабине, которая находилась на втором этаже в носу машины. Механик закрыл дверку и мы взлетели. Вертолет уже не удивлял меня. Точно на такой машине я летал на буровую к геологам в Каргаске.

Через двадцать минут мы сели в Стрежевом. Выйдя из вертолета, я огляделся. Кругом была вековая тайга, посередине которой на большой поляне из толстых бревен были построены четыре вертолетных площадки. Рядом с ними стоял вагончик с антенной на крыше, в котором разместилась диспетчерская. Из него навстречу нам уже шли люди, отправляющиеся на буровые и нефтяной промысел.

Мы с Колей зашагали к нефтяникам. Дорога вывела нас к поселку. Он состоял из длинного одноэтажного барака и четырех или пяти двухэтажных деревянных домов. И все эти строения окружала та же вековая тайга. В бараке находилась контора нефтегазодобывающего управления «Томскнефть» и еще какие-то организации. В двухэтажных домах, как я понял, жили семьи нефтяников. Коля привел меня к бараку, сказал: «Заходи прямо к начальнику», а сам куда-то исчез.

Начальником нефтегазодобывающего управления оказался плотный человек лет пятидесяти с полным лицом и начинающими седеть волосами. Он поднял на меня глаза, протянул для приветствия руку и сказал:

- Шушунин Борис Михайлович. Чем могу служить?

Я внимательно посмотрел на него, потому что впервые видел человека, добывающего нефть. Геологи ее ищут, а нефтяники извлекают из-под земли. Шушунин был в пиджаке и шерстяной трикотажной рубашке. Его глаза казались немного усталыми, но лицо было добродушным. Я почему-то представлял покорителей Севера немного другими. В моем воображении они рисовались молодыми, рослыми, как гренадеры, и очень энергичными. А у Бориса Михайловича был совсем домашний вид.

- Прилетел к вам, чтобы написать о работе нефтяников, - сказал я, присаживаясь на стоявший около стола стул.

- О нефтяниках пока писать нечего, - сказал Шушунин, доставая из пачки «Беломора» папиросу. - Сейчас все зависит от строителей. Они затянули с прокладкой коллектора, а если его не уложить до весны в землю, ни о какой добыче говорить не имеет смысла.

Я понятия не имел о том, что такое коллектор и почему от него зависит добыча нефти и начал задавать осторожные наводящие вопросы, чтобы прояснить для себя суть темы и не предстать в глазах Шушунина полным профаном. Он это понял и с отеческим терпением подробно разъяснил мне все. Оказывается, коллектор - это труба, в которую нефть поступает сразу из нескольких скважин. По нему она перекачивается в установку комплексной

подготовки, где происходит отделение от нее газа. В нефтяном пласте, находясь под огромным давлением, этот газ растворяется в нефти. Но, поднявшись на поверхность, тут же начинает выделяться. Газ создает пробки в нефтепроводах, он чрезвычайно

взрывоопасен, поэтому перед перекачкой нефти на большие расстояния его отделяют от нее. Поскольку он является постоянным спутником нефти, его называют попутным.

- А что делают с этим газом? - спросил я.

- Сжигают, что же еще? - пожал плечами Шушунин.

- Но ведь его можно использовать, - сказал я.

- Конечно можно, - Борис Михайлович затянулся папиросой. - Начнем постоянную добычу нефти, проведем газопровод до нашей котельной. Будем отапливать им поселок. А пока приходится сжигать.

- Борис Михайлович, а где вы работали до Стрежевого? - спросил я.

- В Поволжье. Почти все нефтяники приехали в Сибирь оттуда. Виктор Иванович Муравленко до назначения начальником Главтюменнефтегаза работал начальником «Куйбышевнефти».

Оказалось, что управление «Томскнефть» является подразделением тюменского главка. Нефтедобыча в Тюмени началась раньше, там уже создана для этого база и даже построен нефтепровод Усть-Балык-Альметьевск, по которому сибирская нефть перекачивается на запад, поэтому тюменцам было легче развернуть добычу нефти и на томском севере. Я посмотрел в окно, за которым простиралась засыпанная снегом бесконечная северная тайга, подумал о том, что Шушунину, жившему в Поволжье, имевшему там хорошую, уютную квартиру, высокую зарплату, налаженный быт, теперь, подобно молодому специалисту, все это приходится создавать заново и спросил:

- Борис Михайлович, а что потянуло вас сюда? Ведь не деньги же?

- Какие там деньги, - Шушунин подвинул к себе пепельницу, загасил папиросу. Посмотрел на меня блеснувшими глазами: - Большое дело, вот что потянуло. Таких масштабов в Поволжье нет. Вы, газетчики, во всем ищете романтику. Я ее не признаю. Мне надо не палатки здесь поставить, а создать людям нормальные условия для работы и жизни, организовать крупнейший нефтепромысел, построить город. Кому и когда такое выпадет в жизни?

- Вы знаете, я тоже переезжаю сюда. - Откровенность Шушунина вызвала такую же откровенность и во мне. - Буду корреспондентом «Красного знамени» по Александровскому и Каргасокскому районам. Это моя первая командировка на Север.

- Буду рад видеть вас у себя, - сказал Шушунин.

На крыльце нефтегазодобывающего управления я столкнулся с Колей Стригунковым. Он словно знал, что я выйду от начальника именно в эту минуту. Коля потащил меня в один из домов на квартиру к своим знакомым. У них была маленькая комнатка и совсем крохотная кухня. На полу кухни я и переночевал.

Утром мы с Колей у конторы нефтегазодобывающего управления погрузились в кузов громадного трехосного грузовика «Урал» и отправились на нефтяной промысел. Туда, где строился нефтесборный коллектор. Только попав на промысел, я понял, почему так беспокоился об этом коллекторе Шушунин.

Месторождение Советское, эксплуатацию которого начинали томичи, располагалось в пойме Оби. Весной река разольется и пойма станет походить на бесконечное море. Все строительные работы на время паводка придется отложить. Но если даже так необходимую нефтяникам трубу успеют построить, но не закопают в траншею, могучий напор воды поднимет ее и сломает, словно спичку.

Думать о том, что журналист в состоянии решить сложную хозяйственную проблему может только самый наивный человек. Мне захотелось своими глазами посмотреть на нефтяной промысел и рассказать об этом читателям. Все выводы пусть делают они сами. О том, что без нефтесборного коллектора нельзя начать эксплуатацию новых скважин, строители знали лучше меня. Сила прессы в другом. Она создает общественное мнение, которое заставляет быстрее крутиться все звенья хозяйственного механизма. Пресса привлекает внимание к проблеме тех, от кого зависит ее решение.

Мы с Николаем побывали у сварщиков, прокладывающих трубу, у землеройщиков, ведущих ее изоляцию и укладку в траншею, поговорили с рабочими, с их начальством. Меня поразило, что никто из них не говорил о личных проблемах, хотя многим негде было жить, семьи почти у всех находились на Большой земле. Люди надеялись на то, что, как только начнется постоянная эксплуатация месторождения, наладятся и быт, и снабжение, каждый получит хорошую квартиру. Большая идея создать в сибирской глухомани крупнейший нефтепромысел витала над томским севером. Ей жил не только Шушунин, но и каждый рабочий, приехавший сюда осваивать огромный край. Главная задача отодвигала в сторону все остальные проблемы.

Пойму Оби перерезало множество накатанных дорог, вдоль которых  стояли столбы линий электропередачи, на высоких металлических опорах поднимались серебристые резервуары установок комплексной подготовки газа, около одной из них, оплавляя снег, горел подрагивающий на ветру факел. Глядя на него, я сразу вспомнил Шушунина и его рассказ о том, что весь попутный газ еще долгое время придется сжигать вот в таких факелах.

Вечером мы с Колей вернулись в Стрежевой, на следующий день я улетел в Александровское, а оттуда в Томск. Ключа от квартиры Целмса у меня не было, однако я надеялся застать своего товарища дома. Но сколько ни стучал в дверь, ни давил на кнопку звонка - из квартиры никто не откликался. Наступал вечер, а у меня не было угла, где я мог переночевать. Обращаться за помощью в редакцию было бесполезно, рабочий день уже закончился. На гостиницу не было денег, да и устроиться в то время в нее было очень трудно.

Постояв несколько минут в раздумье, я отправился по университетским общежитиям искать Валю. Я никогда не расспрашивал ее о том, где она живет, но краем уха однажды слышал, как она называла свой адрес. В конце концов мне удалось ее найти. Валя сказала мне, что Жора улетел в Москву и еще не вернулся оттуда, поэтому она решила на время его отъезда перебраться в общежитие. Она отдала мне ключ и мы расстались. Больше я ее никогда не видел.

На следующий день я сбегал в редакцию, чтобы сообщить Левицкому о своем прибытии из командировки, рассказал о впечатлениях от Севера и отправился на квартиру Целмса писать репортаж о строительстве нефтесборного коллектора на Советском месторождении. Говорят, что назвать месторождение таким именем геологам посоветовал первый секретарь Томского обкома партии Егор Кузьмич Лигачев.

Закончив репортаж и сдав его в отдел, я сел за очерк о геологе Каргасокской нефтеразведочной экспедиции. Мне хотелось написать о том, почему он выбрал именно эту профессию. Когда я уже заканчивал очерк, из Москвы возвратился Целмс. Он не был похож на самого себя. Его нечесаная борода походила на смятую мочалку, обычно живые, сверкающие глаза потухли.

У Жоры было подавленное настроение. Поставив у порога портфель с дорожными принадлежностями и сняв пальто, он прошел на середину комнаты, обвел ее взглядом, потом сел на диван и обхватил голову руками.

- Что случилось? - спросил я. Мне никогда не приходилось видеть Целмса таким отрешенным.

Жора поднял усталые глаза и сказал:

- Выперли из «Комсомолки».

- За что? - Я не мог поверить тому, что он говорил.

- За выступление на концерте бардов в Новосибирске.

Я понял, что закончить очерк не удастся. Хорошо пишется тогда, когда ничто не отвлекает. А новость, которую сообщил Жора, походила на удар молота по голове. Его карьера казалась мне завидной для любого журналиста. «Комсомольская правда» была одной из самых популярных в то время газет в стране. Она имела огромный тираж, в ней работало немало прекрасных журналистов. Я, например, всегда с удовольствием читал материалы Василия Пескова, Веры Ткаченко, Аркадия Сахнина и многих других. Мне казалось, что работать вместе с ними  в одной газете, это все равно, что находиться среди богов. Я даже в мыслях не мог представить, что когда-нибудь окажусь с ними на равных. А Жоре повезло. Прилетая в Москву, он пил кофе вместе с ними за одним столом в редакционном буфете, обсуждал проблемы, которых в стране было более чем достаточно, слушал их рассказы о командировках, о том, что они думали по поводу тех или иных событий. Он должен был впитывать это в себя, словно губка, и работать, работать, работать. Писать очерки, репортажи, аналитические статьи, чтобы когда-нибудь стать вровень с ними. Но по моим наблюдениям за то время, которое я жил у Жоры, он передал в редакцию всего несколько информаций и небольшой материал из какого-то леспромхоза. О поездке к нефтяникам или геологам он даже не говорил. У него на это не было времени. Светская жизнь и Валя отбирали все до последней минуты.

- Есть хочешь? - спросил я, глядя на все так же сидевшего на диване Жору.

- Даже не знаю, - он мотнул головой и почесал пальцами бороду. - У меня такое ощущение, будто меня столкнули в пропасть и я лечу в нее до сих пор.

- Посиди здесь, я мигом вернусь.

Я сбегал в магазин, купил бутылку водки, колбасы и батон. Накрыл на кухне стол, позвал к нему Жору. Мы выпили.

- Что ты думаешь теперь делать? - спросил я.

- Наверно поеду в Москву. А, может быть, в Ригу. Пока еще не решил.

Я знал, что Жора родом из Латвии. Его отец был не то латышским стрелком-революционером, не то каким-то партийным деятелем. Потом его то ли репрессировали, то ли он умер от болезни. Я никогда не расспрашивал об этом Целмса, а сам он не любил рассказывать о своих родителях. От отца у Жоры остались хорошие связи в Латвии.

- Валя наверняка расстроится, когда узнает, что ты уезжаешь из Томска, - сказал я.

- Я сам расстроюсь, но пока мне не до нее. Надо пережить все самому.

Мы допили бутылку, я, чтобы отвлечь Жору от невеселых дум, начал рассказывать о своей командировке на Север. Но его мысли были заняты другим, он почти не слушал того, о чем я говорил.

На следующий день Жора с утра убежал в город повидаться со знакомыми, обменяться новостями. В Томске, как в деревне, все новости распространялись быстро, многие уже знали, что Целмса уволили из газеты. Жору жалели. Он был веселым и общительным человеком, не мог без друзей и женщин, во всех компаниях был своим. Очень жалел его и я. Жора привел меня в газету, приютил в Томске, мне нравились его бескорыстие и веселый нрав. Но я понял, что собственный корреспондент газеты никогда не может вести себя как частное лицо. Он является официальным представителем печатного органа в регионе и должен отстаивать те позиции, которые занимает его газета. Если ты не разделяешь их, то, по крайней мере, не говори об этом вслух или уходи в тот печатный орган, который ближе по душе. Потому что думать одно, а писать совсем другое очень трудно. В этих условиях привыкаешь лгать. А ложь разрушает душу. Уберечься от этого нельзя, сколько бы ты ни убеждал себя в обратном.

Жора был искренним человеком, он говорил то, что думал, но в газете не разделяли его убеждений. Жору тянуло выворачивать наизнанку все недостатки, а «Комсомолке» нужны были положительные примеры. Рано или поздно ему все равно пришлось бы уйти. Или стать махровым циником. Я сказал об этом Жоре и это его немного утешило. Вскоре он перебрался в Ригу, где стал собственным корреспондентом «Литературной газеты». Но мне пришлось уехать из Томска раньше него.

После того, как я сдал Левицкому очерк, меня вызвал редактор газеты Новоселов и сказал:

- Ну что, Слава, благословляю тебя на великие дела. Лети на Север, открывай корреспондентский пункт и начинай работать на газету. Нам очень не хватает там корреспондента.

Мы попрощались. Я последний раз переночевал на квартире у Жоры, утром мы обнялись у порога и я с портфелем, в котором лежало всего несколько чистых рубашек и носков, вылетел в Александровское.

 

3

Из аэропорта по знакомой дороге сразу пошел в райком партии. Первый секретарь райкома Матвеев встретил меня как старого знакомого. Новоселов уже позвонил ему, сказал, что «Красное знамя» решило открыть в Александровском районе корреспондентский пункт и он просит помочь обустроить корреспондента.

- Что тебе надо, чтобы ты мог нормально работать? - спросил Матвеев после того, как мы поздоровались и я сел к столу напротив него.

- Много, - сказал я. - Во-первых, вся официальная информация о том, что происходит в районе. Для этого я должен иметь право присутствовать на заседаниях бюро райкома, именно там обсуждаются важнейшие дела. Во-вторых, квартира, где бы я мог жить, и телефон.

Матвеев помолчал, задумавшись, потом сказал:

- Жену ведь тоже надо устраивать на работу. Кто она у тебя по профессии?

- Инженер-литейщик. Мы с ней заканчивали один институт.

- Для литейщиков у нас работы нет, - сказал Матвеев. - Когда она приедет?

- В первых числах июня, - ответил я. - Как только сын закончит школу.

- В каком он классе? - спросил Матвеев.

- В первом.

- До июня еще два месяца. Поживешь пока на квартире с одним холостяком. Приедет жена, будем решать твою жилищную проблему. С квартирами у нас плохо, свободного жилья нет.

Он снял телефонную трубку, позвонил кому-то. В кабинет вошел светловолосый мужчина средних лет. Я обратил внимание на его очки в изящной оправе, которые он поправил, переступая порог.

- Знакомься, корреспондент «Красного знамени» по северу области, - сказал Матвеев, показывая на меня. - Я тебе говорил о нем. С жильем решили?

- Да, зам вчера был на квартире.

- Скажи ему, чтобы проводил туда Станислава Васильевича.

Я понял, что разговор окончен. Мы попрощались с Матвеевым, договорившись, что я буду заходить к нему без всяких звонков при первой необходимости.

Мужчина в очках оказался председателем райисполкома. Внешне он производил приятное впечатление, но не казался столь решительным, как Матвеев. Он передал меня с рук на руки своему заму и мы направились на квартиру, в которой мне предстояло жить несколько месяцев.

Все дома в Александровском были деревянными, какими с незапамятных времен застраивался сибирский север. К одному из них и привел меня заместитель председателя райисполкома. Дом был двухквартирным, в одной из них жила заведующая местной столовой Валентина Кузьминична Шафранова, в другой - учитель труда средней школы Василий Сальков, от которого ушла жена. Жена вернулась в Томск и учитель теперь жил один в трехкомнатной квартире. Он был предупрежден, что к нему подселят жильца, корреспондента областной газеты, и ждал меня. Мы поздоровались. Василий оглядел меня с ног до головы, потом провел по квартире, показал свою комнату и ту, в которой предстояло жить мне.

 Заместитель председателя райисполкома ушел. Василий помолчал немного и спросил:

- Как будем общаться? На «ты» или на «вы»?

- Чего нам чиниться? - сказал я. - Давай на «ты», так будет удобнее.

- Я принес тебе постельное белье из нашего интерната. Когда заведешь свое, я его сдам назад.

Василий оказался доброжелательным, искренним человеком. Рассказал о своей семье, о жене, которую очень любил, о маленьком сыне. Фотографию сына постоянно держал перед собой. Он страшно переживал разрыв с женой и готов был сделать все, чтобы она вернулась назад, но жена не хотела даже слышать ни о каком возвращении. Я мог только посочувствовать ему, потому что понимал -  отношения между людьми очень часто не поддаются логическому объяснению. Если не любишь человека, тут уж ничего не сделаешь. Сердцу не прикажешь. Любила бы жена Василия, пошла бы за ним в огонь и в воду.

На следующий день я снова был у первого секретаря райкома Матвеева.

- Ну как устроился? - спросил он.

- Пока терпимо, - ответил я. - Сальков, по-моему, хороший парень. Но когда приедут жена с сыном, мне будет нужна другая квартира.

Матвеев промолчал. Я понял его молчание, как знак согласия, и не стал распространяться на эту тему. Он поднял на меня глаза.

- Михаил Андреевич, - сказал я, - какие самые главные проблемы стоят сегодня перед районом?

Он подвинул к себе лежавшую на столе папку, полистал в ней бумаги и сказал:

- У нас везде одни проблемы. В прошлом году мы добыли пятьдесят тысяч тонн нефти. В этом надо добыть сто. А через два года - четыре миллиона. Для этого надо пробурить скважины, обустроить месторождение, возвести для людей жилье, вложить немалые деньги в сельское хозяйство. Ведь сейчас мы даже детей не можем напоить молоком. А с Большой земли его не доставишь. На самолете АН-2 не привезешь, оно станет дороже золота. Летом на пароходе тоже не отправишь.

Матвеев вздохнул. Закрыл папку, повернулся ко мне и произнес:

- Побывай на наших предприятиях, и не только у нефтяников и геологов, но и в совхозе, у рыбаков. Они все участвуют в создании нефтегазового комплекса. Общее впечатление о наших проблемах возникнет само собой.

Матвеев производил впечатление простоватого, порой откровенно провинциального человека, но только потом я понял, насколько это умный и тонкий политик. В Томской области не добывали нефть, поэтому своих нефтяников там не было. Все, что касалось нефтедобычи, возглавляли люди, приехавшие со стороны. У них был другой опыт жизни, другая культура, другое образование. В партийных же и советских органах всех уровней работали местные кадры. Матвеев был как раз из них.

До прихода нефтяников в Александровском районе текла неторопливая, размеренная жизнь. Мне рассказали, что совсем недавно в райцентре было всего два автомобиля. И однажды, вылетев навстречу друг другу из-за угла, они столкнулись. Целый район в один миг лишился всего наличного автотранспорта. Руководство района погоревало немного и успокоилось: «В следующую навигацию из области пришлют еще две машины. А пока поездим на лошадках».

И вот в такую глухомань приехали сотни людей с высшим образованием, высокой культурой и опытом работы на прекрасных предприятиях, не один раз бывавшие и в Большом театре, и в Русском музее, знающие, что такое налаженный быт, асфальтированные улицы и тротуары. Они принесли с собой совершенно другую жизнь, выдвинули такие требования к условиям своего быта, о которых на Севере боялись заикаться. Матвеев не только понял, но сразу поддержал их. При этом везде подчеркивал: все условия для себя можем создать только мы сами. Он и мне посоветовал осваиваться на Севере самому.

Газетчику трудно без друзей и самого широкого круга знакомых. Если их нет, это сразу отразится на его работе. Потому что, чем больше друзей и шире связи, тем больше информации в его руках. Еще по опыту работы в Рубцовске я понял, что у собственного корреспондента областной газеты должны быть самые хорошие отношения с коллегами из районной газеты. Я уже познакомился в «Северной звезде» с редактором Новокшоновым, заведующим отделом промышленности Николаем Стригунковым. Николай провел меня по кабинетам, представил остальным сотрудникам. Но главные знакомства, конечно, должны быть в Стрежевом. Туда и отправился я через день или два после приезда в Александровское.

Единственная связь райцентра со Стрежевым осуществлялась с помощью вертолетов. Билеты на них не продавали, потому что в Стрежевом еще не было оборудованного аэропорта и, следовательно, авиакассы. Чтобы улететь, надо было договариваться с пилотами. Они брали пассажиров бесплатно и с этим не было проблем, если у командира вертолета было хорошее настроение. Но если ему с утра не угодила жена или он встал не с той ноги, он мог не взять на борт ни одного человека. Никакой ответственности за это пилоты не несли. Люди сидели в аэропорту и молча ждали следующего вертолета. А если и у его командира оказывалось плохое настроение... В общем, меня такое положение не совсем устраивало. И я пошел к командиру авиаотряда Красилову.

Нефтяной север осваивали молодые и сильные люди. Командир авиаотряда тоже оказался молодым. Я объяснил ему, что по служебным делам мне придется часто летать и в Стрежевой, и на нефтяной промысел и если мы не подружимся, и не станем выручать друг друга, газете «Красное знамя» будет плохо. Ее читатели вынуждены будут пользоваться устаревшими новостями. Красилов был хорошим пилотом и всепонимающим человеком. Через два месяца, когда я вез в Александровское семью, он здорово выручил меня. А сейчас сказал:

- Я передам в диспетчерскую, чтобы вас отправляли первым же бортом.

Пилоты почему-то всегда использовали этот термин. Самолеты и вертолеты на их языке назывались бортами.

Пока я ждал вертолет на Стрежевой, мы разговорились с командиром. Оказалось, что он заядлый охотник. Я тоже любил охоту, меня приучил к ней отец, родившийся и выросший в селе Таган, расположенном на берегу озера Чаны. В ранешние времена оно славилось обилием дичи. Охотиться отец начал рано, своего первого гуся он добыл, когда ему было лет двенадцать.

- А на кого охотитесь вы? - спросил я командира.

- Через неделю-две начнут токовать косачи, - ответил он. - Удивительное зрелище. А как только пойдет река, откроется охота на уток.

Я попросил его, чтобы он как-нибудь взял меня с собой и командир авиаотряда пообещал это сделать.

В Стрежевом с вертолетной площадки до поселка авиапассажирам приходилось добираться пешком или в кузове самосвала.

Я попросил шофера, чтобы он высадил меня около конторы бурения. Разработка месторождения начинается с проходки скважин, поэтому захотелось поближе познакомиться с буровиками.

Начальником конторы бурения оказался крупный, плотно сложенный черноволосый мужчина с широкими и крепкими, как у плотника, ладонями. Он стиснул мою руку, словно клещами, и произнес:

- Зибницкий.

Я представился. Перед Зибницким на столе лежала карта Советского нефтяного месторождения. Внутри контура нефтяной залежи, обведенного жирной линией, пестрели сплошные черные точки.

- Это скважины, которые уже пробурены и те, что нам еще предстоит пройти, - кивнув на карту, сказал Зибницкий. - Были когда-нибудь на буровой?

- Только у геологов, - сказал я.

- Через десять минут я должен лететь на закладку новой скважины. Если есть желание, могу взять с собой.

Снова пришлось ехать на вертолетную площадку, правда, на этот раз в машине «ГАЗ-69», единственном и самом комфортабельном в то время вездеходе. Когда в иллюминаторе вертолета показалась буровая, я посмотрел на горизонт. У самого его края узкой полосой синела тайга. Все пространство до нее занимала пойма, пересеченная протоками, занесенными снегом ложбинами, большими и малыми озерами. Нефтяные пласты залегали под поймой. Я не представлял, как можно вести здесь работы весной, когда наступит половодье. Спрашивать об этом Зибницкого было бесполезно - из-за шума мотора в салоне невозможно было расслышать друг друга.

У буровой нас ждал мастер Андрей Вохмин. Когда мы разговаривали с ним, он все время поворачивался боком, постоянно переспрашивая вопросы, и я понял, что Вохмин недослышит на одно ухо. Он провел нас в свой старый, видавший виды обшарпанный вагончик. В нем стояла кровать, заправленная не очень свежим одеялом, и стол, с одного края которого примостилась рация.

Я узнал, что этот вагончик ездит с ним от буровой к буровой уже два года. Это вторая квартира мастера. Если собрать все дни, которые Вохмин проводит дома и на буровых, получится, что здесь он бывает гораздо чаще. Но он сам выбрал себе профессию. Жене и дочери приходится делить вместе с ним все его тяготы.

Андрей Вохмин был известен в области, как один из лучших буровых мастеров. Его бригада побила все рекорды по скорости проходки скважин. И я понял, что Николай Зибницкий взял меня с собой не случайно. Сегодня бригада приступала к бурению новой скважины и перед началом работ необходимо было провести с буровиками пусковую конференцию. Наметить глубину скважины, подробно проштудировать ее разрез, давление в каждом пласте и прочие технологические тонкости. Короче говоря, не допустить того, чтобы они, не зная броду, совались в воду. Иначе недалеко до беды: аварии на нефтяных скважинах встречаются довольно часто.

После того, как совещание закончилось и буровики разошлись по своим рабочим местам, в вагончике остались только Вохмин с Зибницким. Я задал вопрос, который не давал покоя еще в вертолете, когда мы летели на буровую. Как они работают здесь во время разлива Оби?

- А так и работаем. - Зибницкий показал рукой на окно, за которым простиралась пойма. - Продукты подвозим на моторной лодке. Катер здесь не пройдет, вертолету сесть негде. А чтобы буровая не утонула, насыпаем для нее остров. На промысле сразу видно, какая скважина бурилась зимой, а какая летом. Для тех, которые проходим зимой, никакой подсыпки не надо.

- А как же переезжаете с точки на точку? - спросил я.

- Для этого отсыпаем дорогу между скважинами.

- Но это же адова работа, - вырвалось у меня.

- А что прикажете делать? - Зибницкий строго и, как мне показалось, даже сердито, посмотрел на меня. - Ждать, когда пойма замерзнет, чтобы по ней снова можно было ездить на машинах?

В следующем году промысел должен дать полтора миллиона тонн нефти. Не пробурив скважин, ее не добудешь.

Снаружи раздался рев дизельных двигателей. Вохмин повернул голову, прислушался. Потом сказал:

- Начали забуриваться. Надо выйти, посмотреть.

Мы вышли из вагончика. Высоко поднявшись над синей, зубчатой кромкой тайги, светило холодное северное солнце. Ослепительный снег резал глаза. Но около буровой его не было. Там все перебуровили трактора, бульдозеры, краны. На мостках суетились люди. Верховой рабочий, находившийся на маленькой площадке почти у самой верхушки буровой, цеплял стоявшую вертикально свечу из нескольких труб, она поднималась, нижний конец ее хватали буровики на мостках, подводили к устью скважины, свеча с шипением наворачивалась на трубу, уходящую в глубь земли, и вся процедура повторялась снова. В движениях людей была такая слаженность, что у Зибницкого загорелись глаза. Я не знал, что это было: удовлетворение работой или счастье. Ведь счастье - не только любимая женщина, дети, достаток в семье. Но и удовлетворение от работы. Если не любишь дела, которым занимаешься, никогда не ощутишь полной мерой, что такое настоящее счастье.

- Куда вас подбросить? - спросил Зибницкий, когда мы приземлились в Стрежевом и уселись в поджидавшую нас у вертолетной площадки машину.

- В нефтегазодобывающее управление «Томскнефть», - сказал я.

У конторы нефтяников мы расстались. Пожимая на прощанье руку, Зибницкий сказал:

- Будете в Стрежевом, заходите к нам. Буровики - люди приветливые.

Я пообещал непременно бывать у него. Буровики показались мне не только приветливыми, но и интересными людьми...

Начальника «Томскнефти» Бориса Михайловича Шушунина не оказалось на месте, он уехал на промысел.

- Зайдите к главному инженеру Николаю Филипповичу Мерже, - посоветовала секретарша.

Но у главного инженера шло не то совещание, не то обсуждение каких-то производственных вопросов. Я сел на стул около дверей и стал ждать. Когда люди вышли из кабинета, секретарша доложила обо мне.

Николай Филиппович Мержа оказался сухим, высоким, словно каланча, человеком. Он некоторое время смотрел на меня сверху вниз, потом пригласил сесть к столу. Я рассказал ему о поездке на буровую и спросил, почему в следующем году надо обязательно добыть полтора миллиона тонн нефти. Ведь ради этого людям приходится работать в нечеловечески трудных условиях.

- Вы представляете, что такое создать совершенно новый район нефтедобычи среди болот и непроходимой тайги? - спросил он и в упор посмотрел на меня, по всей видимости, ожидая ответа. Но поскольку я молчал, Мержа продолжил: - Надо наладить транспортное снабжение, провести линию электропередачи, возвести город, обустроить промысел, проложить нефтепровод. На все это требуются миллионы рублей. Их берут из нашего с вами бюджета. Вернуть эти деньги может только нефть. Чем быстрее мы начнем ее добывать, тем раньше отдадим взятые у народа деньги. Следующей весной мы должны пустить нефтепровод Александровское-Нижневартовск. А еще через два года - магистраль диаметром 1020 миллиметров Александровское - Анжеро-Судженск. Для того, чтобы заполнить такую трубу, нужно вывести Советское месторождение на проектную мощность. - Он помолчал немного и сказал: - Мы будем перекачивать по ней и самотлорскую нефть. Вы что-нибудь слышали о Самотлоре?

- Нет, - честно признался я.

- Это совсем рядом с нами. Каких-то семьдесят километров от Стрежевого.

В Советском Союзе было много проектов, которые удивляли весь мир. В тридцатых годах, когда создавалась тяжелая индустрия, страна за считанные годы возвела Магнитку и Кузнецкий металлургический комбинат, Горьковский автомобильный, Сталинградский, Харьковский и Челябинский тракторные заводы, «Уралмаш», авиационную и химическую промышленность.

В пятидесятых годах, осваивая целину, распахала и засеяла огромные пространства Сибири и северного Казахстана. Но создающийся Западно-Сибирский нефтегазовый комплекс во много раз превосходил все то, что приходилось делать до сих пор. Я только сейчас начинал понимать, что томский север был лишь малой частью его. Если приходится строить город для разработки Советского месторождения, то что же тогда надо возвести для освоения Самотлора и других месторождений тюменского севера?

- А какие еще месторождения, кроме Советского, удалось открыть на томском севере? - спросил я.

- Советское самое крупное. Месторождения с запасами менее пяти миллионов тонн на сегодняшний день разрабатывать экономически невыгодно. Их несколько. Когда построят линии электропередачи, проложат нефтепроводы, примутся и за них. Но мы надеемся, что Александровская нефтеразведочная экспедиция откроет нам еще что-нибудь. Разведано далеко не все.

Мержа был таким же увлеченным человеком, как и все, кто приехал осваивать томский север. Я тоже уже начал чувствовать себя северянином, все больше и больше влюбляясь в этот суровый край. Любая встреча с покорителями сибирских недр была для меня, выросшего на юге Сибири, открытием. Поэтому писалось легко, мои материалы начали мелькать на страницах «Красного знамени».

Но кроме нефтяников и геологов, приехавших сюда из дальних краев, здесь жило немало людей, занимавшихся исконным сибирским промыслом. Через два или три дома от редакции газеты «Северная звезда» находилось небольшое одноэтажное здание с новенькой вывеской «Александровский коопзверопромхоз». Я проходил мимо него несколько раз и взгляд все время цеплялся за эту вывеску. Однажды, не выдержав, открыл дверь этого здания. Директором коопзверопромхоза оказался упитанный человек среднего роста с небольшим, выпирающим из-под помятого пиджака животиком. На меня он не произвел впечатления. Зато интересным показался главный охотовед Михаил Кишкович. Мы быстро подружились.

Миша был выпускником охотоведческого факультета Иркутского сельхозинститута и приехал в Александровское по распределению. Жил он один в небольшом деревянном доме и к нему часто заходили возвращавшиеся с таежного промысла охотники. Стал к нему наведываться и я. Каких только рассказов про охотничьи приключения не довелось там услышать. И про то, как росомаха нападала на молодых лосят, как медведь охотился на матерого сохатого, как соболь научился вытаскивать из капкана приманку, не попадая в него. Ну и, конечно же, про то, как охотники чуть не голыми руками ловили рябчиков, когда надо было приготовить обед. Однажды, не вытерпев, я сказал:

- Хоть бы один раз взяли с собой в тайгу.

Миша с удивлением посмотрел на меня и спросил:

- А ты разве тоже охотник?

- Конечно, - сказал я.

- Ну так пошли завтра на косачиный ток, - предложил Миша. - Я недавно видел косачей совсем недалеко от поселка.

Я тут же вспомнил командира авиаотряда Красилова и спросил:

- А могу я пригласить еще одного человека?

- Да хоть двух, - сказал Миша. - Там такой ток, что косачей на всех хватит.

На охоту мы отправились дня через три, потому что Красилов был занят и раньше этого времени освободиться не мог. А вылазку на косачей ему сделать очень хотелось. Вышли мы часов в шесть утра, когда поселок еще спал и на небе светились льдистые звезды. Хотя была середина апреля, ночью еще стояли холода и подмерзший снег хрустел под ногами. Но дышалось и шагалось легко, потому что в воздухе уже пахло весной. У Красилова с Мишей были новенькие мелкокалиберные винтовки, мне Миша выдал из своего арсенала старенькое охотничье ружье «Белку» с выщербленным прикладом и десяток патронов к нему.

Прошагав километра три по накатанной лесной дороге, по которой местные жители ездили на заготовку дров, мы свернули в тайгу и еще с километр продирались по снегу, потому что тонкий наст не выдерживал нашего веса и мы часто проваливались чуть не по пояс. Наконец, совершенно выбившись из сил, добрались до какой-то поляны.

- Вот здесь и должны быть косачи, - сказал Миша, снимая с плеча винтовку и усаживаясь на кочку около тонкой сосенки.

- Где? - спросил Красилов, оглядывая поляну.

- Здесь, - сказал Миша. - Надо только спрятаться за соснами, чтобы они нас не заметили. Скоро прилетят.

Мы рассредоточились вокруг поляны так, чтобы она простреливалась с каждой точки, и стали ждать. Звезды, растаяв в утренней сини, испарились с неба, над тайгой, окрашивая снег в розовый цвет, поднялась заря. Мы замерли в напряжении. Вскоре в глубине леса раздался шум, мы затаили дыхание и увидели, как из него, свистя крыльями, вылетела крупная серая птица и села на нижнюю ветку недалеко от меня. Я ни разу в жизни не видел живого тетерева и сначала не понял, кто сидит передо мной. На картинках все тетерева были черными, с красными бровями и раскинутыми веерами красивыми хвостами. Этот же походил на небольшую домашнюю курицу. Он покрутил головой, оглядывая поляну со своей ветки, переступил с ноги на ногу и вдруг, испугавшись чего-то, вспорхнул и исчез в тайге. Вслед ему раздались два сухих щелчка. Это Миша и Красилов выстрелили из своих винтовок. Я высунулся из-за сосны.

- Ты чего не стрелял? - сердито спросил меня Красилов.

- Мы же решили охотиться на косачей, - сказал я.

- А это кто был?

- Кто? - спросил я.

- Тетерка, кто же.

Красилов не на шутку рассердился, потому что с того места, где находился я, промазать было невозможно. Чтобы успокоить его, Миша строго сказал:

- Мужики, не надо шуметь. Иначе распугаем всю дичь.

Мы снова затаились за деревьями. Но то ли косачи раздумали прилетать на свой ток, то ли мы оказались невезучими, наши ожидания были напрасными. Простояв часа два и поняв, что никакой охоты уже не будет, мы, не солоно хлебавши, направились домой. Красилов был сильно разочарован и все зло пытался сорвать на мне.

- Если бы не послушал тебя, - сказал он, - не потерял бы столько времени. Мне сегодня нужно было летать, а я из-за этой охоты отправил другой экипаж.

Я прекрасно понимал его, но помочь в этой ситуации ничем не мог. Миша шел в двух шагах сзади нас, молча слушая ворчание командира авиаотряда. Когда мы уже выбирались на дорогу, он вдруг тихо, но требовательно скомандовал:

- Стой!

Мы замерли. Миша повел глазами в сторону и метрах в сорока от себя  у низких кустиков прямо на снегу мы увидели табунок белых куропаток. Красилов осторожно снял с плеча винтовку, я последовал его примеру. Три выстрела прозвучали почти одновременно. Но на снегу осталась только одна куропатка, остальные улетели. В нее попал Красилов. Он кинулся к ней, схватил за мохнатые лапки и победно поднял над головой. Я понял, что он простил нас за неудачно организованную охоту.

Я тоже был доволен. Впечатления от первой вылазки в тайгу остались у меня на всю жизнь...

В середине апреля на Север прилетел первый секретарь Томского обкома партии Лигачев. Мне позвонили об этом из редакции и попросили связаться с райкомом, потому что первую остановку Лигачев делал в Александровском. Все знали, что нефтегазовый комплекс Томской области был главным детищем Егора Кузьмича. Как мне рассказали, до 1944 года Нижневартовский район, в котором, как оказалось, сосредоточены главные нефтяные богатства всего Советского Союза, принадлежал Томской области. Но в то время он не имел практически никакого экономического значения. Зимой с ним не было даже регулярной почтовой связи. Летом пароход из Томска до Нижневартовска ходил два раза в месяц. Поэтому руководство области во что бы то ни стало решило избавиться от самой дальней своей территории. Тогдашний первый секретарь обкома партии Марченко был даже по этому вопросу на приеме у председателя Верховного Совета СССР М.И. Калинина. И убедил его, что Нижневартовский район следует отдать Тюменской области. Она и без того занимает почти полтора миллиона квадратных километров, так что одним удаленным районом для нее больше, одним меньше - не имеет значения.

Лигачев был волевым, энергичным человеком, хорошо понимавшим, что без развития индустрии Томская область, единственным богатством которой являлся лес, не может выйти в передовые регионы страны. Если бы не сам город Томск с его вузовскими и научными традициями, область была бы обыкновенным захолустьем. Лигачев нередко повторял слова Ленина о том, что к северу от Томска царит патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость. До его переезда в область так оно, по сути дела, и было. Деятельная натура Егора Кузьмича, помноженная на его ярко выраженное здоровое честолюбие, не могла смириться с этим. Я никогда не разговаривал с ним на эту тему, но, думаю, он провел немало бессонных ночей, размышляя над тем, как вывести область из состояния патриархальщины. Открытие на Севере нефтяных месторождений давало такую возможность.

Самым характерным стилем работы Лигачева была открытость. Он стремился к тому, чтобы о его намерениях знало все население области. Потому что был уверен: народ может поддержать только те действия, которые понимает и о которых хорошо осведомлен. Лигачев старался до деталей вникнуть в каждую проблему, затем

совместно с руководителями, имеющими к ней отношение, найти решение и сообщить об этом в прессе. Выполнение всех решений, которые принимались с его участием, контролировались соответствующими райкомами или парткомами. Мне кажется, что если бы такая открытость была в работе всех партийных комитетов и, в первую очередь ЦК КПСС, Советский Союз никогда не рухнул.

Получив из редакции наставления о том, что делать и как вести себя с первым секретарем обкома партии, я позвонил в райком Матвееву.

- Егор Кузьмич прилетает в два часа, - сказал он. - С аэродрома едет прямо в райком. Приходи сюда и жди.

У меня немного спало напряжение. Скажу честно, до этого дня первые секретари обкомов казались мне чем-то вроде небожителей. Ведь каждый из них был членом ЦК КПСС, принимал участие во всех пленумах и съездах партии, был самым осведомленным человеком в области, имел над ней полную власть.

Я никогда не разговаривал ни с одним из них. И когда в редакции сказали, что я должен написать отчет о пребывании Лигачева на Севере, сразу почувствовал, как опустилось сердце. Никак не мог представить, о чем предстоит писать. И должен ли я присутствовать при всех разговорах первого секретаря обкома в райкоме, нефтегазодобывающем управлении, строительных организациях? Мне казалось, что я должен быть все время при Лигачеве, не отступая от него ни на один шаг. Иначе могу пропустить что-то важное и не сообщить об этом в своем отчете. Но когда Матвеев сказал, что я должен ждать Лигачева вместе со всеми в райкоме, мне стало легче. Я страшно боялся быть на виду. В толпе надежнее, в ней всегда найдется спина, за которую можно спрятаться.

Я пришел в райком пораньше, зашел к заведующему отделом промышленности Юрию Гридину и как бы между прочим спросил, долго ли Лигачев пробудет в райкоме.

- Да нет, - сказал Гридин. - Основные дела у него в Стрежевом. Но что-то расскажет и нам.

Лигачев стремительно появился в коридоре, за ним быстрым шагом спешил эскорт, состоящий из секретарей райкома и председателя райисполкома. Он хорошо ориентировался в здании и, не останавливаясь, прошел в кабинет первого секретаря. Вскоре туда зашли приглашенные - заведующие отделами райкома, руководители некоторых предприятий и я. Лигачев сидел в кресле Матвеева, мы уселись вокруг длинного стола заседаний. Я впился глазами в первого секретаря обкома. Он был в темно-сером костюме и шерстяной трикотажной рубашке, его светлые волосы были зачесаны не то на бок, не то назад. Я понял, что он не придает особого внимания своей внешности. У него был вид очень занятого, озабоченного большими делами человека.

- У нас, товарищи, очень большие дела на Севере, - сразу, без вступления начал Лигачев. - Как вы знаете, в нынешнем году Томская область должна направить на перерабатывающие заводы страны четыреста тысяч тонн нефти. Задача, прямо скажу, нелегкая, но выполнимая...

Я торопливо записывал в блокнот все, что он говорил, стараясь не пропустить ни одного слова. Лигачев сказал, что созданию Западно-Сибирского нефтегазового комплекса огромное значение придают ЦК КПСС и правительство Советского Союза. Принято решение о том, что помощь в освоении сибирских недр будут оказывать многие крупнейшие города и союзные республики. В частности, в Тюменскую область начнут поставляться строительные материалы и детали крупнопанельных домов из Москвы, Ленинграда, Киева, Новосибирска. Большая помощь будет оказана и Томской области. Нам нужно хорошо подготовиться к этой помощи и правильно использовать ее, сказал Лигачев.

Слушая его, я невольно чувствовал свою причастность к большим делам. Если с тобой делятся такой важной информацией, если первый секретарь обкома партии искренне и убежденно считает, что без твоего участия никакого Севера освоить нельзя, возникает чувство, что и партия, и руководство страны оказывают тебе огромное доверие. Я думаю, что такое же чувство было и у всех остальных, кто находился в то время в кабинете.

После того, как Лигачев закончил говорить, некоторые из присутствующих задали ему несколько вопросов. Он подробно ответил на них, при этом иногда шутил. У первого секретаря обкома было хорошее настроение и обстановка в кабинете казалась непринужденной. Я немного расслабился. Когда разговор был закончен и люди стали подниматься со своих стульев, Лигачев, останавливаясь взглядом на каждом, вдруг совершенно не-ожиданно для меня спросил:

- Вторушин здесь?

Я поднялся и все, как по команде, повернулись ко мне.

- Останьтесь, - сказал Лигачев, не отводя от меня взгляда.

Подождав, пока все выйдут, он спросил:

- Как вы здесь устроились?

Я понял, что он внимательно следил за всеми моими материалами, опубликованными в «Красном знамени». И они его, по всей видимости, устраивают. Если бы не устраивали, он бы не высказал желания познакомиться с корреспондентом областной газеты лично. Он бы его просто не заметил. Я посмотрел на Матвеева и сказал:

- Работа здесь очень интересная. В Стрежевом, что ни человек - то личность. Со многими уже познакомился. Я доволен тем, что приехал сюда.

- Квартиру уже получили? - спросил Лигачев.

- Нет, - сказал я. - Пока живу на подселении.

- Как же так? - Лигачев с укоризной посмотрел на Матвеева. - Ты представляешь, если бы мы в Томске не дали квартиру корреспонденту центральной газеты? Что бы о нас подумали? Вторушин для тебя такой же корреспондент центральной газеты, как для нас представители московских изданий.

Матвеев изменился в лице и, опустив глаза, сказал:

- С жильем у нас трудно, но квартиру ему мы подбираем.

В ближайшее время получит.

- Где хочешь найди, а чтобы к моему следующему приезду корреспондент «Красного знамени» квартирой был обеспечен.

Мне было неудобно за этот разговор. Я подставил Матвеева, но лгать не мог. Я уже давно понял, что если человек не лжет, ему никогда не бывает стыдно за свое прошлое.

Из Александровского Лигачев полетел в Стрежевой. На аэродроме я оказался в числе провожающих, надеясь вслед за ним отправиться туда первым же вертолетом. Прощаясь за руку с каждым из провожавших, Лигачев, увидев меня, строго сказал:

- А вы что здесь стоите? Идите в мой вертолет.

Я был потрясен отношением первого секретаря обкома к корреспонденту своей газеты. В последние годы правления Горбачева и во время пребывания у власти Ельцина о Егоре Кузьмиче Лигачеве было написано и рассказано много небылиц. Я рассказываю лишь о том, чему был непосредственным свидетелем.

Пока Лигачев прощался с провожавшими, я зашел в вертолет и сел у иллюминатора. Вскоре рядом со мной сели Матвеев и Лигачев. Когда вертолет поднялся в воздух, Лигачев, наклонившись ко мне, сказал:

- Корреспондент должен быть настойчивее. Вы летите не на прогулку, а выполнять свою работу.

Мне не оставалось ничего, как поблагодарить его за заботу.

В Стрежевом Лигачев пробыл почти два дня. Он съездил на месторождение сначала к буровикам, потом к нефтяникам. Побывал на сборном пункте нефти, расположенном на берегу Оби. Походил вокруг резервуаров, из которых томская нефть с началом навигации будет перекачиваться в танкеры. Некоторые резервуары уже были полны нефтью. Поговорил с людьми, работающими здесь.

Особенно тщательно он разбирался со строительством жилья. Первый микрорайон будущего города Стрежевого возводили деревянным. Теплотрассу к домам проложили, но ни водопровод, ни канализация не действовали. Люди терпели жуткие неудобства. Лигачева это вывело из себя и со строителями он говорил очень жестко.

Перед тем, как возвратиться в Томск, он провел совещание, на которое кроме руководителей был приглашен весь актив Стрежевого. Красный уголок управления «Томскнефть» был забит до отказа. Лигачев поблагодарил людей за работу, назвав по имени многих передовиков. Потом сказал:

- Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР предусматривает комплексное решение проблемы ускоренного развития нефтедобывающей промышленности в Западной Сибири. Сюда входит не только обустройство нефтяных промыслов, внедрение новой техники и технологии нефтедобычи, но и строительство жилых домов, объектов коммунального и культурно-бытового назначения с обеспечением максимального благоустройства их. Именно эта сторона вопроса до сих пор не нашла в Стрежевом своего решения. Мы не допустим отставания в развитии систем жизнеобеспечения людей. Оттого, в какой квартире живет человек, во многом зависит его настроение, а, значит, и производственные успехи. Строительство жилья и объектов социально-бытового назначения должна взять под особый контроль районная партийная организация.

После Лигачева выступали руководители строительных организаций, начальник управления «Томскнефть» Шушунин, рабочие. Выступил и первый секретарь Александровского райкома партии

М.А. Матвеев. В конце совещания было принято решение, в котором указывались конкретные сроки сдачи тех или иных объектов.

Лигачев отправился в аэропорт, чтобы возвратиться в Томск, а я сел писать отчет о его пребывании на Севере. Отчет надо было сделать в течение суток и через стенографистку передать в редакцию. Но материала было так много, что я не знал, с чего начать. Блокноты распухли от записей, одна проблема завязывалась в тугой узел с другой. В конце концов (дело было уже под утро) я написал отчет, но, когда стал его перечитывать, он показался мне слишком громоздким и рыхлым. Расстроенный, я отложил его в сторону и лег спать. Через два часа проснулся, перечитал то, что написал, выбросил все несущественные детали и отчет сразу приобрел стройный вид. Я еще раз понял простую истину: умение сокращать собственный материал для журналиста иногда не менее важно, чем умение писать.

Через два дня отчет о пребывании первого секретаря обкома на севере области  появился в «Красном знамени». Никаких замечаний в редакции мне не сделали, значит моей работой остались довольны.

Между тем, приближалось Первое мая - праздник, который мы привыкли отмечать с детских лет. Сугробы набухли и осели, на дорогах Александровского появились робкие ручейки. Местные охотники смолили лодки, красили искусно вырезанные из дерева утиные чучела. Весна уже витала в воздухе, однажды утром, выйдя на крыльцо, я услышал крик лебедей. Я долго вглядывался в небо, пока не увидел их над краем поселка. Лебеди тянули на север вдоль берега Оби. У меня заныло под ложечкой.

 Три месяца я не видел жену и сына и, конечно, безумно соскучился по ним. Я знал, что многие на Севере жили без своих семей потому, что не имели пока жилья. Как мне сказали, Лигачев в Томске тоже жил один. Жена осталась в Москве вместе с сыном, который учился в институте стали и сплавов. В Томск она наведывалась не так часто и подолгу там не оставалась. Но что мне до других, когда тоска по дому разъедает сердце?

По моим расчетам на то, чтобы слетать из Александровского в Барнаул и обратно надо было шесть дней. Четыре дня на дорогу в оба конца и два дня на то, чтобы побыть дома. Из этих шести дней два приходилось на праздники, так что надо было решить вопрос с остальными четырьмя. Первая и самая простая мысль, которая пришла в голову, позвонить редактору и отпроситься. Александр Николаевич Новоселов человек строгий, но добрый. Он все поймет и отпустит. Но тут же пришла другая, не менее простая мысль: ты работаешь в газете всего три месяца, а уже лезешь к редактору со своими личными вопросами. Слишком уж некрасиво. Можно, конечно, придумать причину, сказать, что в семье кто-то заболел, но я не умел врать.

К тому же вранье сразу бы вылезло наружу. Заболеть на праздники можно лишь в том случае, если уж очень этого захотел. Это бы выглядело еще некрасивее. Я выбрал третий путь.

Написал репортаж и несколько коротких заметок, двадцать восьмого апреля передал их через стенографистку в редакцию, поздравил всех с праздником и попросил, чтобы в следующий раз меня вызвали по телефону пятого мая. 29 апреля я вылетел в Барнаул.

Весна на Север уже пришла окончательно, александровский аэродром развезло настолько, что по летному полю можно было ходить только в охотничьих сапогах с отвернутыми голенищами. Самолеты АН-2 стояли на приколе, все авиаперевозки осуществлялись вертолетами. Лететь надо было с пересадками и первая из них предстояла в Колпашево.

Я еще накануне сходил в авиаотряд к Красилову и выяснил, что 29 апреля из Александровского в Колпашево идет вертолет МИ-8. Красилов оставил для меня в нем одно место.

В Колпашево мы прилетели после обеда. Здание аэропорта, куда я кинулся за билетом на ближайший рейс до Томска или Новосибирска, походило на растревоженный улей. В зале для пассажиров нельзя было протолкнуться, на улице стояли толпы людей. Как потом выяснилось, все эти люди собрались из северных поселков, где тоже развезло аэродромы, и всем им надо было улететь в Томск или Новосибирск, а самолетов не было. Двадцать девятого в Томск ушел один АН-2, в который входит всего двенадцать человек, и его брали с боем.

Тридцатого было два или три самолета и ни на один из них попасть мне тоже не удалось. Не помогло и удостоверение корреспондента. Когда я показал его начальнику аэропорта, он сказал:

- Ты посмотри, сколько у меня сидит женщин с детьми, в том числе грудными. Что мне с ними-то делать?

Утром 1-го мая пассажирский зал аэропорта неожиданно опустел. Когда я спросил, куда делись люди, мне ответили: уехали на «Ракете». На Оби открылась навигация и по ней пошли пассажирские суда до Томска. Мое настроение окончательно упало. Самолетов нет, «Ракету» я проспал. В сердце начало закрадываться отчаяние. Впервые пришла мысль, что в Барнаул мне уже не попасть. И вдруг слышу, как по громкоговорителю объявляют о том, что начинается регистрация авиабилетов на рейс до Новосибирска. Я кинулся к кассе и понял, что на свете бывают чудеса. В самолете оказалось свободным одно место. Дальше пошла сплошная полоса везения.

В ту самую минуту, когда мы приземлились в новосибирском городском аэропорту, по радио объявили регистрацию на рейс до Барнаула. Здесь уже летали не АН-2, а очень удобные двухмоторные самолеты ИЛ-14. После «Аннушки», в которой приходилось сидеть на расположенных вдоль бортов откидных металлических сиденьях, ИЛ-14 с мягкими креслами в белых чехлах и симпатичной стюардессой, раздающей перед взлетом леденцы, казался авиалайнером самого высшего класса. Я был безумно рад, что в нем нашлось место для меня. В двенадцать часов дня я прилетел в Барнаул. Здесь было тепло, над аэродромом светило яркое, ласковое солнце, на тополях набухли почки, разносившие будоражащий запах весны. Даже не верилось, что на земле может быть такая погода.

Улицы города были заполнены людьми, возвращавшимися с первомайской демонстрации. Все были легко одеты, девчонки казались одна красивее другой. С далекого Севера я попал в совершенно иной мир, сказочный и прекрасный. В моем воображении уже стоял накрытый стол, во главе его я, по одну руку от меня жена, по другую - сын. Я так соскучился по ним, что от предвкушения встречи учащенно стучало сердце. Добравшись до дому, долго искал в сумке ключ, чтобы открыть дверь самому и оказаться для жены полным сюрпризом. Но когда я зашел в квартиру, в ней стояла тишина, от которой заложило уши. Ни жены, ни сына не было. Я постоял в растерянности посреди комнаты, соображая, что делать дальше, и пошел к отцу. Подумал, что жена может быть у него. А если она ушла к кому-нибудь в гости, отец должен знать об этом.

Отец вместе с внуком сидели за праздничным столом. Увидев меня, сын соскочил со стула, я схватил его на руки, прижал к себе.

- А мама уехала с Поповыми, - сказал сын таким голосом, словно сообщал радостную новость.

- Когда? - спросил я, опуская его на пол.

- Вчера после обеда, - сказал отец. - Куда-то под Шелаболиху. А куда - не знаю.

У меня сразу упало настроение. Я сел на стул, опустив голову.

- Сходи к Зоиной матери, может она скажет, куда они уехали, - посоветовал отец. Он хорошо понимал мое состояние и даже не стал спрашивать о том, как я устроился на Севере.

Я пошел к Поповым. Виктор с Зоей были всегда легки на ногу и постоянно куда-то уезжали. Они объездили весь Алтай, лучшими праздниками для себя считали дни, проведенные на природе. Они любили большие компании, в их, в общем-то, не очень просторной квартире всегда жили какие-то знакомые, а часто и совсем незнакомые люди. Когда они выезжали на природу, обязательно брали с собой друзей. Чаще всего с ними ездил редактор Алтайского книжного издательства Александр Сергеевич Тресков с женой Надей. Неоднократно бывали в их компании и мы с Валентиной.

Зоина мать Агриппина  Васильевна, увидев меня, всплеснула руками.

- А Валентина-то вчера уехала с нашими, - растерянно сказала она.

- Куда? - спросил я.

- Куда-то под Камень. Сейчас вспомню. - Она потрогала пальцами виски, опустила голову и сказала: - В Шелаболиху.

- Агрипина Васильевна, не будете возражать, если я попытаюсь найти их по телефону? - спросил я.

- Проходи, звони, - она показала рукой на телефон.

Я знал, что Первого мая никого нет на работе. Это был один из любимейших праздников советского народа. И хотя он назывался Днем международной солидарности трудящихся, никто ни о какой солидарности не думал. Первое мая означало, что наконец-то закончилась долгая сибирская зима и на нашу суровую землю пришла весна. На деревьях набухли почки, на лесных проталинах зацвели подснежники, согретые солнцем бугорки и поляны зазеленели радующей сердце изумрудной травкой. Все нормальные люди сидят в этот день за столами, пьют вино и радуются пришедшему теплу. И я, направляясь к телефону, не верил, что в этот день мне удастся до кого-то дозвониться.

Но мне опять повезло. Когда я позвонил в райисполком, на другом конце телефонного провода сразу же откликнулись. Оказывается, у телефона сидел дежурный. Поздоровавшись и поздравив с праздником, я начал объяснять ему, что в их районе на берегу какой-то речки находится корреспондент «Известий» по Алтайскому краю Зоя Михайловна Александрова и ее муж писатель Виктор Николаевич Попов. Надо разыскать их и сказать, что в Барнаул прилетел Станислав Вторушин. Больше ничего передавать не надо. Они сами решат, что делать дальше.

Сегодня отношения между людьми уже совсем не такие, какими они были в те времена. Из нашей жизни ушло бескорыстие и стремление помочь друг другу, без которых невозможно было бы выжить в трудные дни. На просьбу незнакомого человека ни с того, ни с сего поехать куда-то и разыскать кого-то сегодня обязательно спросят: «А кто будет платить за бензин и услуги?» В то время подобных вопросов не задавали, помочь человеку считалось святейшей обязанностью каждого, кого попросили. Дежурный райисполкома обещал что-нибудь придумать. А я вернулся к отцу и Первое мая мы встретили у него. Вечером мы с сыном пошли домой. А утром, когда мы еще спали, в квартиру ввалились Попов с Зоей и Тресковы. Позади них, не скрывая счастливой улыбки, стояла моя жена. Попов сграбастал меня, притиснул к себе и сказал:

- Одной бутылкой, старик, тебе не обойтись. Ты своим появлением праздника нам не испортишь.

 

4

То Первое мая осталось для меня самым незабываемым праздником.

С женой и сыном я провел всего сутки. На следующий день вылетел в Новосибирск, а оттуда в Александровское, в которое с огромными приключениями добрался только шестого мая. Александровский аэродром, из-за весенней распутицы, похожий на огромное болото, самолеты не принимал и нас посадили в Нижневартовске. Просидев там до позднего вечера, и, уже смирившись с тем, что ночевать придется прямо в самолете, мы вдруг узнали, что из Стрежевого за нами прислали вертолет. Многие обрадовались этому, потому что больше половины пассажиров летели именно в Стрежевой. Вертолет и увез нас на томскую землю.

Мое отсутствие в редакции не заметили и я снова включился в работу. В Стрежевом познакомился с интереснейшим человеком - управляющим трестом «Томскгазстрой» Геннадием Федоровичем Муравьевым. В отличие от многих специалистов, приехавших на Север из Поволжья, Муравьев был томичом. После окончания института работал на стройке мастером участка, прорабом и в тридцать с небольшим лет стал управляющим трестом. Когда началось освоение томского севера, Лигачев направил его в Стрежевой. 

На Север Муравьев ехать не хотел и не скрывал этого. Лигачев вызвал его к себе, чтобы переубедить. Он умел это делать мастерски, потому что всегда  находил неотразимые аргументы. Но Муравьев даже в кабинете первого секретаря обкома держался стойко. В качестве последнего довода сказал:

- Егор Кузьмич, моя жена категорически отказывается ехать в Стрежевой.

- А мы ее туда и не посылаем, - самым серьезным тоном ответил Лигачев. - Речь идет только о вас.

Муравьеву не оставалось ничего, кроме как поблагодарить первого секретаря обкома за доверие.

Но, приехав на Север и увидев собственными глазами масштабы предстоящих гигантских работ, Муравьев сразу же загорелся энтузиазмом. Его захватила лихорадка большой стройки. Он понимал, что самая главная задача - как можно быстрее обеспечить людей нормальным жильем. Я уже говорил, что в поселке не было ни водопровода, ни канализации. На его улицах стояла такая непролазная грязь, что по ним можно было ходить только в резиновых сапогах. Лигачев, когда прилетал в Стрежевой, сразу же надевал охотничьи ботфорты.

В 1968 году в Стрежевом стала выходить многотиражная газета «Томский нефтяник». Литературным сотрудником в ней работал молодой поэт Боря Овценов. Он написал стихотворение о том, каким будет город через несколько лет. Две строчки из этого стихотворения я помню до сих пор. Они звучали так: «И по проспекту Ермакова девчонка в лодочках пройдет». В то время пройтись по поселку в туфлях было самой большой мечтой покорителей Севера. Осваивая нефтяные месторождения, они забыли про туфли, костюмы с галстуками, вечерние платья. Но никто не жаловался на судьбу. Большая цель давала столько положительных эмоций, что они перекрывали все остальное. Однако мечта дожить до того времени, когда в любую погоду можно будет ходить в туфлях, постоянно жила в душе каждого.

Муравьев дал команду отсыпать песком площадки перед домами, чтобы хотя бы вокруг них сделать территорию благоустроенной. Тогда же на главную улицу Стрежевого - проспект Ермакова начали укладывать первый бетон.

Другим интереснейшим человеком, с которым мне удалось сблизиться в те дни, был начальник Александровской нефтеразведочной экспедиции Николай Иванович Воронков. Среднего роста, кряжистый, неторопливый в движениях, но остроумный, любящий анекдот и хорошую шутку, он не был таким открытым, как Муравьев, и больше походил на удельного князька маленького, но независимого государства. Таким и должен быть начальник геологической экспедиции. Геологам всегда приходится работать на отшибе от остальных, они даже селятся отдельными поселками и начальник экспедиции у них вроде отца родного. Он и казнит, и милует, и вся атмосфера на работе и в быту зависит оттого, каким окажется именно он.

Воронкова также прислали на Север из Томска. Александровская экспедиция, открывшая самую большую нефть в области, работала со срывами. Во время бурения скважин одна авария следовала за другой, постоянно срывался план и по проходке, и по приросту разведанных запасов. Лигачев послал Воронкова вытаскивать экспедицию из прорыва. Он был абсолютно уверен, что Николай Иванович с этим справится.

Воронков был единственным человеком на Севере, с которым я познакомился еще в Томске. Причем, обстоятельства этого знакомства оказались не самыми лучшими. У меня перед Воронковым было не проходящее чувство вины. А произошло следующее.  Как-то Левицкий позвал меня к себе и сказал:

- Послушай, Стас, надо срочно сделать материал о соревновании буровых бригад в объединении «Томскнефтегазразведка». Буровики все время срывают план, соревнование там организовано плохо.

Он достал папку, в которой находились обязательства буровых бригад, постановление бюро обкома по организации соревнования, подчеркнул некоторые цифры. Выходило, что если бы соревнование было лучше организовано, буровики справились с обязательствами безо всяких проблем.

 Воронков, работавший незадолго до этого начальником цеха бурения Васюганской нефтеразведочной экспедиции, отвечал в объединении за соревнование. Весь материал был в руках у Левицкого и я не понял, почему он не взялся за него сам. Может, не хотел портить отношения с руководством объединения, может имелись какие-то другие причины. Так или иначе мне надо было идти к Воронкову для неприятного разговора. Я очень не хотел этого делать, но выбора не было. Материал вышел, организация соревнования была раскритикована и Воронкову пришлось писать ответ в редакцию. И вот, приехав в Александровское, я узнаю, что Николай Иванович Воронков уже месяц, как здесь, и, мало того, является начальником нефтеразведочной экспедиции. Я все время откладывал встречу с ним, но тут возникла ситуация, которая заставила ринуться к геологам.

Зайдя в редакцию районной газеты, я увидел, как Коля Стригунков положил телефонную трубку на рычаги аппарата, повернулся к двери, но мне показалось, что меня он не увидел.

- Что с тобой? - спросил я, невольно удивившись.

Коля тряхнул головой и сказал:

- Александровская экспедиция открыла новое месторождение нефти.

- Когда? - спросил я.

- Сегодня начинают испытание скважины.

Я тут же помчался в экспедицию, которая находилась на краю поселка. Поднялся на второй этаж конторы, где находился кабинет Воронкова. Секретарша пропустила меня к нему.

- Это правда, что вы открыли новое месторождение? - спросил я прямо с порога.

- Ты сначала пройди в кабинет, сядь, - сказал Воронков. - Отдышись маленько. Я тоже отдышусь, потому что и мне надо унять сердце. А потом поговорим о месторождении.

Каждое открытие для геологов - событие на всю жизнь. Редко кто из них может пересчитать эти открытия хотя бы на пальцах одной руки. У очень многих, истоптавших не одну сотню километров тайги, пробуривших не один десяток разведочных скважин, так и не бывает на счету открытия. В геологии кроме расчета важно еще и везение. Воронков оказался невероятно везучим. Не успел приехать в экспедицию - и уже новое месторождение. Мне показалось, что он сам еще не мог поверить в то, что произошло.

- Ты понимаешь, - сказал он, - есть люди, которым не везет всю жизнь. А есть - родившиеся под счастливой звездой. Я теперь каждую первую скважину на новой структуре буду давать бурить только буровому мастеру Владимиру Васильеву. Советское месторождение открыла его скважина. Сейчас он закончил проходку скважины на площади Стрежевой. На ней подняли очень хороший нефтеносный керн из пласта Ю-1. Мощность пласта составляет тридцать метров и он прослеживается на всем среднем Приобье. Ты представляешь, что это такое?

Я понял, что если Воронков обращается ко мне на «ты», значит простил критику, в которой был мало виноват. К социалистическому соревнованию у него  никогда не лежала душа. Он признавал только практическую работу.

- А где это месторождение? - спросил я.

- Совсем рядом со Стрежевым. Прямо через него пройдет нефтепровод. Его можно начинать разрабатывать хоть завтра.

- Я бы хотел слетать туда, - сказал я.

- Лети, сейчас там как раз начинают испытание скважины.

Я прилечу завтра.

Воронков позвонил в диспетчерскую, сказал, чтобы меня взяли на буровую. На Стрежевую площадь через некоторое время должен был отправиться вертолет. Мы попрощались и я пошел на вертолетную площадку.

Диспетчерская располагалась в балке - маленькой деревянной избушке на полозьях, которую при необходимости всегда можно перетащить трактором с места на место. Рядом с ней находилась сделанная из толстых бревен вертолетная площадка. Вертолета еще не было и я направился к диспетчеру. Открыл дверь и вижу - за маленьким самодельным столом сидит рыжеватая женщина, а рядом с ней на скамеечке Коля Стригунков.

- Что за день сегодня? - сказал я, глядя на Колю. - Куда ни пойду, обязательно наткнусь на тебя.

- Это я на тебя натыкаюсь, - возразил Коля. - Сначала в редакции, а теперь здесь. Но ты мне дорогу не перебежишь.

Снаружи раздался нарастающий гул вертолета. Мы вышли из балка. Когда вертолет сел на площадку, к нему подкатила машина с каким-то оборудованием. Его быстро погрузили и мы поднялись в воздух.

Я никогда не был на испытании скважины и не имел ни малейшего представления о том, как это происходит. Мне казалось, что буровой мастер в присутствии руководства экспедиции и всех членов бригады должен открыть на скважине вентиль и как только из нее к небу устремится черный фонтан нефти, он тут же перекроет его. Ведь главное - удостовериться в том, что нефть идет. На деле все оказалось совсем по-другому.

Из руководства экспедиции на буровой находился главный геолог Иван Васильевич Пискунов, но он даже не вышел из балка мастера, когда прилетел вертолет. У буровой вышки не было никакой суеты, ни одного лишнего человека. И никаких признаков нефти. Мы с Колей постояли около буровой, зашли в балок, поздоровались с Пискуновым и мастером.

- Иван Васильевич, когда начнутся испытания? - спросил Коля.

- Они уже идут, - Пискунов приподнялся на стуле и выглянул в окно, за которым высилась буровая.

- Покажите нам, как испытывается скважина, - попросил я. - Мне это еще не приходилось видеть.

- Пойдемте, - легко согласился Пискунов.

Коля открыл дверь, пропуская вперед главного геолога, мы направились за ним. Он привел нас под мостки буровой к устью скважины. Мы с Колей с любопытством уставились на нее. Выбиваясь из скважины, по фонтанной арматуре стекала на землю вода, образуя небольшое озерцо. Пискунов нагнулся, зачерпнул ладонью воду, понюхал ее, потом лизнул языком. Повернулся ко мне и предложил:

- Попробуйте.

Я последовал его совету. Вода оказалась пресной и пахла илом.

- Пока идет промывка скважины, - сказал Пискунов. - Освобождение ее от раствора. Как только закончится промывка, пойдет нефть.

Все было так буднично и просто, так тихо и спокойно, что я почувствовал невольное разочарование. Никаких переживаний на лицах геологов, никакого фонтана, с оглушительным ревом рвущегося из-под земли. Пискунов, очевидно, заметил это. Когда мы направились к балку, он сказал:

- Нефтяной пласт находится на глубине почти два с половиной километра. Его давление уравновешивается столбом глинистого раствора в скважине. Как только мы освободим ее от этого раствора, подземная стихия покажет себя.

Вечером вместе с водой на поверхность начали подниматься коричневые шарики величиной с просяное зернышко. Попадая в озерцо, они лопались, расплываясь в радужные пятна. Я с любопытством смотрел на это представление. Потом шарики стали увеличиваться в размерах, превращаясь в сгустки. Буровой мастер Васильев отдал распоряжение перекрыть верхнюю задвижку скважины. Поток воды с примесями нефти направился по трубе подальше от скважины. Никаких новых событий ни вечером, ни ночью не произошло.

В семь часов утра вместе с водой из трубы вдруг начал выбиваться похожий на голубое пламя газ. Да и сама вода была не той, какую мы пробовали несколько часов назад. Она на одну треть состояла из нефти. Газ тут же улетучивался, распространяя в воздухе сладковатый запах. На лицах Пискунова и Васильева появилось напряжение. Они с настороженностью смотрели на трубу.

Вскоре из-за леса, окружавшего буровую, послышался звук вертолета. Все повернулись в его сторону. Вертолет сделал круг и сел. Из него вышел Воронков и широким шагом направился к буровой. Пискунов на ходу докладывал ему обстановку. Николай Иванович, не останавливаясь, прошел к трубе, из которой вырывался газ.

И вдруг из-под земли раздался звук, похожий на отдаленный гул реактивного самолета. Из трубы под мощнейшим напором хлынула нефть вместе с газом, который светлым кучерявым облачком зависал над землей и тут же растворялся в воздухе. Гул разрастался, заполняя пространство, закладывал уши. Люди уже не слышали друг друга. Буровой мастер жестом распорядился перекрыть скважину и реактивный звук, скатившись по ней в подземелье, стих. Воронков подошел к приямку, зачерпнул ладонью нефть, понюхал и обвел всех торжествующим взглядом. Это была великая минута и я подумал, что именно ради таких минут живут геологи.

Все стали подходить к приямку и черпать ладонями нефть.

К моему удивлению она оказалась не черной, как я себе представлял, а светло-коричневой и вовсе не пахла бензином или соляркой. У нее был особый, ни с чем не сравнимый, сладковато-приторный аромат.

- Ну вот, мы открыли еще одно месторождение, - повернувшись ко мне, сказал улыбающийся Воронков. - Можете занести это в скрижали истории.

Каждое открытие геологов - действительно историческое событие. Пройдут годы, на этой земле будут жить другие люди, но имена первопроходцев навсегда останутся в памяти потомков. Потому что новая жизнь в этих таежных дебрях, в которых до этого не везде ступала нога человека, начиналась с них.

Я с удовольствием написал репортаж об открытии нового месторождения нефти на севере Томской области. Через несколько дней он был напечатан в газете «Красное знамя».

Между тем, на Север окончательно пришла весна. Обь разлилась на десятки километров и стала похожа на море. Такой широкой мне ее не приходилось видеть. В Александровское пришел первый пароход. Встречать его вышел весь поселок. Пароход означал не только приход весны и то, что теперь водой можно было добраться до любой деревни, но и начало охоты и рыбалки.

Я видел, как охотники, сложив в лодки рюкзаки и ружья, отплывали в куда-то им одним известные места и возвращались домой с убитыми утками и рыбой.

Мой сосед Андрей Васильевич Шафранов, живший в другой половине дома, в котором располагались мы с Васей Сальковым, тоже уехал на охоту. Когда он вернулся, его жена Валентина Кузьминична принесла на тарелке нам с Сальковым две утки. Они были прямо из кастрюли, от них поднимался пар и дразнящий запах. Я попробовал одну из них, но не нашел в ней ничего особенного. А Вася съел свою всю без остатка. Я только через год понял причину его аппетита. Это была особенность Севера. Но об этом я расскажу дальше.

Май подошел к концу, сын заканчивал школу и надо было перевозить в Александровское семью. Я позвонил в Томск и сказал об этом редактору.

- Лети, - сказал мне Александр Николаевич Новоселов. - Я за тебя только рад.

Я снова с пересадками отправился в Барнаул. На этот раз северные аэродромы действовали нормально и до Барнаула добрался без приключений. Провожать нас собрались все друзья. Впечатление было такое, словно мы расстаемся на всю жизнь. Подвыпивший Володя Гусельников, не отличавшийся вокальными способностями, вдруг взял гитару, на которой совершенно не умел играть, и запел:

Мой друг поехал в Магадан -

Снимите шляпу, снимите шляпу.

Поехал сам, поехал сам -

Не по этапу.

Песню подхватили все. Потом начали давать советы, как жить на Севере. На что обратить внимание в первую очередь, а чего можно не замечать. Должен сказать, что из всех знакомых на Севере довелось пожить только Виктору Попову и Зое Александровой. Виктор несколько лет работал на золотых приисках корреспондентом «Советской Колымы», а Зоя была корреспондентом магаданского радио. Там они и поженились. Поэтому самый ценный совет дала молчавшая больше всех Зоя. Она сказала моей жене:

- Оформляй контейнер и бери с собой все, что можно увезти. Комфортно надо устраиваться везде, даже в палатке. А вам придется провести на Севере несколько лет.

Мы погрузили в контейнер шифоньер, кровать, кастрюли, несколько десятков книг и были благодарны за этот совет Зое. Как оказалось, в Александровском на все эти предметы был жесточайший дефицит. Поскольку в поселке практически не строилось жилье, на мебель не было особого спроса. Ее и не завозили. По всей видимости, то же самое было и в Магадане, поэтому Зоя хорошо знала северные проблемы. Жена постоянно вспоминала ее добрый совет.

Из Барнаула вылетели четвертого июня. В городе уже наступило лето, женщины ходили в платьях с короткими рукавами и босоножках. Примерно так же была одета и моя жена. Сын также был одет по-летнему - в сандалиях и рубашке. В Томске солнце продолжало радовать нас. Мы вылетели из него утром, но долететь до Александровского не удалось. Самолет посадили в Каргаске, потому что александровский аэропорт был закрыт. Оказалось, что там бушевала пурга. Когда пилоты сказали об этом, мы не поверили. Но, выйдя из самолета, почувствовали, что с природой творится неладное. Солнце на глазах затягивала дымка, с севера тянул не сильный, но пронизывающий до самых костей ветер. Поеживаясь, мы пошли устраиваться в гостиницу.

Ночью пурга обрушилась и на Каргасок. Почти до самого утра на улице свистел ветер, грохотала крыша, от налетающих снежных шквалов вздрагивали стекла. Когда мы проснулись и выглянули в окно, земля была укрыта толстым слоем снега. Жена в растерянности посмотрела на меня. Кроме летнего платья и босоножек у нее ничего не было, а снега выпало почти по колено. В своем одеянии она не смогла бы дойти даже до аэропорта. Надо было спасать

семью. Я был одет теплее жены и сына, потому что на мне был пиджак. Накинув его, я побежал в редакцию районной газеты. 

Заведующий отделом промышленности Сережа Лапин, увидев меня, вытаращил от удивления глаза.

- Ты откуда взялся? - спросил он, оглядывая мой пиджачок.

Я начал рассказывать свою одиссею. Вокруг нас тут же собрались сотрудники редакции. Все они хорошо знали условия Севера и с такими бедолагами, как я, сталкивались не раз. Вскоре мне принесли полушубок, шапку, женские резиновые сапоги. Все это я отнес в гостиницу, а сам пошел в аэропорт выяснять обстановку.

Мне сказали, что александровский аэропорт занесен снегом. Пока он не растает и не просохнет взлетно-посадочная полоса, авиарейсы туда выполняться не будут. Сколько времени потребуется на это, никто не знает. Может быть дня три-четыре, а, может быть, неделя. У меня засосало под ложечкой. Сразу подумалось, что неделю нам не выдержать. Гостиница не отапливалась, одну ночь мы кое-как переночевали, но чем дальше, тем в ней будет холоднее.

В таких условиях можно подхватить и воспаление легких.

Весь день и следующую ночь мы провели в тревожном ожидании. Я все время прислушивался: не раздастся ли с аэродрома гул самолетного двигателя. Если раздастся, значит механики начинают прогревать машины, готовя их к вылету. Но до самого утра никаких звуков моторов с аэродрома не донеслось.

Утром я позвонил в аэропорт и мне сказали, что из Каргаска и Александровского никаких вылетов сегодня не будет. И вдруг слышу далеко в небе звенящий, нарастающий гул. Такой гул мог издавать только вертолет МИ-8. В Каргаске ни одной такой машины не было, здешних геологов обслуживали МИ-4. Вертолет летел с юга, со стороны Колпашева. Я увидел, что он начал снижаться и пошел на посадку в аэропорту. Я со всех ног кинулся туда. Мне показалось, что этот вертолет должен лететь в Александровское.

У здания аэропорта столкнулся с командиром вертолета, который, посадив машину, шел по своим делам в диспетчерскую. Командиром оказался Красилов. Я кинулся к нему, как к спасителю. Очевидно, у меня был такой вид, что он в испуге остановился.

- Что с тобой? - спросил он. - И как ты здесь оказался?

- Сижу два дня, не могу улететь в Александровское, - сказал я. - Семья замерзает в гостинице. А вы куда летите?

- Домой.

- Можете взять меня?

- Если успеешь обернуться за тридцать минут, - сказал Красилов. - У нас нет ни минуты лишнего времени.

Я кинулся в гостиницу. Мне кажется, я бежал с такой ско-ростью, что меня не обогнал бы и олимпийский чемпион. Когда мы с женой и сыном появились на летном поле, Красилов

нервно ходил взад-вперед около вертолета, поджидая меня. Но, увидев жену, не мог сдержать улыбки. Она была в больших, не по размеру, резиновых сапогах и мужском полушубке, накинутом на летнее платье.

Мы прошли в вертолет, сели на удобные сиденья. В машине было тепло и чисто. Мы словно попали в другой мир.

- Что в Александровском? - спросил я, когда Красилов вслед за нами поднялся в салон.

- Кошмар, - махнул он рукой. - Такой падеры мне не приходилось видеть ни разу в жизни.

О последствиях июньской пурги я узнал в Александровском. Мощный северный ветер принес не только снег, но и разогнал на Оби огромную волну. Несколько рыбаков, не успевших добраться на своих лодках до укромных мест, утонули. Два катера были выброшены волной на берег, один разбило о причал и он ушел на дно. Но самую страшную историю несколько дней спустя мне рассказал главный инженер нефтегазодобывающего управления «Томскнефть» Николай Филиппович Мержа.

В этот день он возвращался на самолете АН-24 из Тюмени в Стрежевой. Он должен был долететь до Нижневартовска, а оттуда на вертолете добираться домой. Но на подлете к Нижневартовску аэропорт из-за непогоды закрыли. Видимость упала настолько, что на нем нельзя было произвести посадку.

Пилоты повели самолет в Александровское. Его взлетно-посадочная полоса не принимала АН-24, здесь можно было совершить только аварийную посадку. Но и этот аэропорт закрыли из-за того, что видимость упала практически до нуля. Следующую посадку можно было совершить только в Каргаске, но АН-24 уже не мог дотянуть до аэродрома. В самолете с пятьюдесятью пассажирами на борту кончалось горючее и он был обречен упасть на землю.

На середине пути между Александровском и Каргаском расположен маленький поселок Никольский. Зимой из Александровского сюда раз или два в неделю летают самолеты АН-2. Летом аэродром закрывается и связь поддерживается только по реке. Оказалось, что штурман самолета АН-24 когда-то работал в Александровском и знал этот маленький аэродром. Садиться на него было безумием не только потому, что он совершенно не был оборудован и имел очень короткую полосу. Летом на ней всегда стояла неработающая сельхозтехника и паслись коровы и лошади. Но у пилотов не было выбора. Никольский был последней точкой, до которой мог дотянуть самолет. И они повели его туда.

На счастье на аэродроме не оказалось ни сельхозтехники, ни домашнего скота. Горючего в машине не хватило даже на то, чтобы сделать круг и рассмотреть посадочную полосу. Но штурман точно вывел на нее самолет и АН-24 вопреки всем теоретическим расчетам совершил посадку. Ни один пассажир не пострадал, машина не получила ни одной царапины.

На следующий день, когда волна на реке немного улеглась, за пассажирами из Нижневартовска прислали «ракету» и она доставила их домой. С самолетом оказалось сложнее, но и его выручили. Из Нижневартовска на барже привезли автозаправщик с горючим, АН-24 заправили, и пилоты, конечно, с очень большим риском, сумели поднять его в воздух. Но об этом я узнал позже, а пока мы с женой и сыном сидели в МИ-8 и радовались тому, что попали в тепло и наше путешествие близится к концу.

В Александровском снегу было еще больше, чем в Каргаске. Никто его, конечно, не расчищал и нам пришлось идти по узкой, протоптанной тропинке к нашему временному жилищу. Несмотря на строгое предупреждение Лигачева, первый секретарь райкома партии Матвеев квартиры мне не дал. Не потому, что не хотел этого делать, а потому, что ни одной свободной квартиры в поселке не было.

Василий Сальков оказался настоящим товарищем и я до сих пор вспоминаю этого человека с самыми теплыми чувствами. Когда мы вошли в дом, сразу увидели на печке полную сковородку жареных карасей. Вася тут же достал хлеб и поставил на стол бутылку водки. Мы и промерзли, и проголодались, и поэтому все это оказалось как нельзя кстати. Жена прошлась по дому, осмотрела комнаты и сказала:

- В тесноте - не в обиде. Когда-нибудь квартиру все равно получим, а пока поживем и здесь.

Сальков был рад этому, потому что не любил одиночества. Да и мы с ним уже сдружились.

На следующий день я пошел в райком докладывать Матвееву о прибытии семьи. И сразу увидел озабоченность на его лице. Для него это была лишняя головоломка. Надо было устраивать мою жену на работу, а ничего подходящего для нее в райцентре не имелось.

- Она у тебя была в отпуске в этом году? - спросил Матвеев.

- Нет, не была, - сказал я.

- Пусть отдохнет месяц. Привыкнет к нашим условиям жизни. За это время мы что-нибудь подберем.

Жене Север понравился. В июне в Александровском стояли белые ночи. Солнце уходило за горизонт после десяти вечера и над Обью опускались легкие сумерки. Если на небе не было облаков, на улице можно было читать газету до часу ночи. Этим вовсю пользовались ребятишки, которых невозможно было уложить спать. Когда родители пытались загнать их в дом, они обычно отвечали:

- Дайте поиграть. Вот стемнеет и пойдем спать.

Темнеть начинало во втором часу, а в начале четвертого над горизонтом уже поднималась утренняя заря. Это было самое романтическое время для туристов и тех, кто впервые попал на Север. Сначала я тоже восхищался белыми ночами, но вскоре стал уставать. Ложиться спать приходилось слишком поздно, а вставать рано. Белые ночи ломали весь биоритм жизни. Чтобы не замечать их, надо было родиться на этой земле.

Первые белые ночи в моей жизни запомнились еще одним событием. В начале июля, когда на Север приходит настоящее тепло, в Александровское прилетел Леонид Левицкий. Мы побывали с ним у нефтяников и строителей, а потом он предложил:

- Давай смотаемся к рыбакам. В газете уже давно о них ничего не было, пишем только о первопроходцах Севера.

Я позвонил директору рыбозавода и он сказал:

- Приходите ко мне, я вас отправлю в бригаду Волкова.

Мы сели на катер и поплыли вверх по Оби на речку Пасол, находящуюся километрах в двадцати от райцентра. Капитан катера высадил нас и уплыл дальше, пообещав забрать на следующий день. Мы поздоровались с рыбаками, познакомились с бригадиром. По опыту работы я знал, что разговорить людей лучше всего удается в непринужденной обстановке. Поэтому сказал Волкову:

- Может, сварим уху, да похлебаем на свежем воздухе.

- Оно бы можно, да только рыбы у нас нету, - ответил бригадир.

- А где же она?

- В реке. Если хотите, давайте заведем тонь.

Я посмотрел на Левицкого, он согласно кивнул головой.

- Давай заведем, - сказал я Волкову.

Место, на котором расположились рыбаки, было необычайно живописно. Их стан стоял на пологом берегу, поросшем изумрудной травой. На другом, более высоком берегу, росли ветлы, а дальше, за поворотом, синела тайга. В реке постоянно плескалась рыба, пуская по воде расходящиеся круги. Над нами то и дело пролетали одинокие стремительные утки, все время торопящиеся куда-то. Совсем недалеко в прибрежной осоке надсадно скрипел коростель.

Волков, отогнув высокие бродни, прошел по воде к небольшому низенькому катеру, на корме которого лежал мокрый невод. К нему тут же подошли два рыбака. Они стащили конец невода на берег, а бригадир на катере поплыл на середину реки. Невод, стуча по воде белыми пластмассовыми поплавками, скользил с кормы в воду. Растянув его на всю длину, катер на малом ходу направился вдоль берега. Два рыбака, держась за конец невода, пошли вдоль кромки воды за ним. Через несколько шагов один из них запнулся и упал. Я увидел, что у другого не хватает сил удержать невод и кинулся на помощь. Рыбак даже не посмотрел на меня. Сделав пару шагов, упал и он. Теперь на помощь мне пришел Левицкий. Только сейчас мы поняли, что оба рыбака в стельку пьяны.

Минут двадцать, совершенно выбившись из сил, мы с Левицким тащили конец невода по берегу. Волкову было легче, за него это делал катер. Наконец и он подплыл к берегу и мы стали выбирать из воды нашу неподъемную снасть. Улов оказался очень большим. Мы вытащили десятка три крупных язей, почти столько же щук, несметное количество подъязков, окуней и прочей мелочи. Среди улова было с десяток стерлядок и две небольших нельмы.

- Берите все это себе и езжайте домой, - предложил Волков. 

- Мы приехали не за этим, - сказал я, - а затем, чтобы поговорить о вас, о вашей работе и написать об этом в газете.

- О чем вы с ними поговорите? - с горечью сказал бригадир. - Они же все пьяные, - он кивнул на все еще лежавших на берегу рыбаков и перевел взгляд на тех, что сидели у палатки. - Часа два назад к нам приставал катер нефтяников и мужики обменяли улов на водку. Раньше этого не было, а сейчас каждый день пристают по несколько катеров.

- Ну, а вы бы не меняли.

- Как тут не сменяешь, - бригадир покачал головой. - Один раз откажешь, другой, на третий не выдержишь. Ну, а кроме всего прочего, надо со всеми иметь хорошие отношения. Сегодня мы их выручили, завтра они нас. Без этого на Севере нельзя. Я сейчас поплыву домой, если хотите, заберу и вас.

Мы с Левицким поняли, что поездка оказалась напрасной. Выдавать пьяных рыбаков за героев Севера не повернется душа, а рассказывать правду не хотелось. Положения этим не исправишь, а обиду людям нанесешь на всю жизнь. Волков сложил в мешок самую крупную рыбу, затащил ее на палубу катера и мы поплыли назад в Александровское. Репортажа для газеты о коренных жителях Севера не получилось. Но из любой поездки газетчик все равно что-нибудь приобретет для себя. У меня с Волковым установились хорошие отношения, на следующий год я несколько раз приезжал к нему, а потом написал о нем очерк. К сожалению, жизнь бригадира закончилась трагически. Возвращаясь с весенней охоты, он рискнул переплыть на своей небольшой лодке Обь во время сильного шторма, перевернулся и утонул. Лодку прибило к берегу, а Волкова не нашли. Его похоронила Обь. Такие случаи на Севере происходили каждый год.

Левицкий улетел в Томск, а меня вскоре пригласил к себе первый секретарь райкома Матвеев.

- У меня все время болит голова о работе для твоей жены, - сказал он. - Что, если ее сделать начальником районной «Союзпечати»? У нас освободилась эта должность.

Мне почему-то казалось, что работа «Союзпечати» связана только с подпиской на газеты и журналы. Освоить это грамотному человеку не так-то сложно. Но на всякий случай я сказал Матвееву, что надо посоветоваться с женой.

- Советуйся, только побыстрее, - ответил он.

Жена встретила новость без особой радости. Мне показалось, что она даже немного растерялась.

- Ну какой из меня начальник «Союзпечати», - сказала она, - когда я представления не имею об этой работе?

- Я тебе помогу. Буду писать за тебя статьи о подписке на периодическую печать в районную газету.

Жена с жалостью посмотрела на меня:

- Знаю я, какой ты помощник. Один раз напишешь, а потом за все придется отдуваться самой.

После института жена работала технологом в отделе главного металлурга Барнаульского котельного завода. Она хорошо знала литейное производство и не имела ни малейшего представления о том, как распространяются среди населения газеты и журналы. Но в то время мы были молоды, а для молодости ничего невозможного не существует. Поскольку никакой другой работы в поселке не было, она согласилась на ту, какую предлагали.

- Ну вот и хорошо, - произнес Матвеев, когда я сказал ему о согласии жены. - В «Союзпечати» у нас такая рутина, что без свежего человека там не обойтись. Нам надо наладить снабжение газетами и журналами не только жителей Стрежевого, но и строителей нефтепровода. Они уже начали завозить для него трубы на баржах.

И я сразу понял, в какой хомут сунула голову моя жена.

 

5

  Летом 1968 года в Стрежевом состоялся партийно-хозяйственный актив, который проводил Егор Кузьмич Лигачев. Такие активы проходили регулярно, на каждом из них подводился итог работы за какой-то период и намечались конкретные задачи на будущее. Лигачев, как всегда, побывал на нефтяном промысле и стройках города, поговорил со многими людьми, посетил ведущие организации. У него было незыблемое правило самому разбираться во всех проблемах. Выход же из них он искал совместно с руководителями стрежевских организаций.

Совещание было вызвано тем, что в 1968 году на Советском месторождении заканчивалась сезонная добыча нефти. Весной 1969 года предстояло пустить нефтепровод Александровское-Нижневартовск, по которому томская нефть могла перекачиваться на перерабатывающие заводы независимо от времени года. До сих пор ее возили из Стрежевого до новосибирского поселка Красный Яр в нефтеналивных баржах. Эти баржи толкали широкие и низенькие колесные буксиры, похожие на первые пароходы, появившиеся в России еще в XIX веке. Мы с Колей Стригунковым прозвали их пароходами Фултона. Ведь именно Фултон сконструировал первый пароход.

Лигачев, не любивший заниматься мелочами (он отдавал их своим подчиненным, но при этом постоянно контролировал выполнение каждого вопроса), начал партийно-хозяйственный актив сразу с постановки стратегической задачи:

- Нам, товарищи, в следующем году предстоит увеличить добычу нефти в четыре раза. Это будет ответом трудящихся области на постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по ускоренному развитию нефтедобывающей промышленности в Западной Сибири». Если в нынешнем году томские нефтяники должны добыть четыреста тысяч тонн, то в следующем году добыча составит полтора миллиона тонн. Для этого необходимо не только сдать в эксплуатацию нефтепровод Александровское-Нижневартовск, но и проделать огромную работу на нефтепромысле. Пробурить и обустроить новые скважины, возвести центральный товарный парк, обеспечить и промысел, и город надежным энергоснабжением, создать людям нормальные условия жизни и быта...

Сегодняшняя демократическая пресса, пытающаяся доказать, что все, что делалось в нашем прошлом, было плохим, называет подобные мероприятия коммунистической пропагандой. Я бы очень хотел, чтобы нынешний президент страны обратился к нам с такими словами:

- Уважаемые сограждане! Для того, чтобы мы могли жить лучше и нас стали больше уважать во всем мире, нам нужно в самые короткие сроки построить двадцать крупнейших предприятий, наладить производство новейших самолетов и автомобилей, запустить космический корабль с российским экипажем на Марс, сделать всеобщим и бесплатным высшее образование, поднять на мировой уровень науку и здравоохранение, в пять раз увеличить зарплату и пенсии...

Я уверен, что народ носил бы такого президента на руках.

- А этого не хотел? - слышу я ответ представителей демократической прессы и вижу под носом известную фигуру из трех пальцев...

Тогда же власть, в том числе и с помощью пропаганды, пыталась поднять народ на великие дела. Когда буровик, нефтяник, каменщик видел, что к нему напрямую обращается член Центрального Комитета партии, он невольно чувствовал, что его работа нужна не только ему самому, но и державе. Это очень хорошо понимал Лигачев, поэтому так много времени проводил на Севере.

Нефтепровод и все, что связано с ним, становилось важнейшей стройкой области на ближайшую перспективу. Областная газета должна была освещать ее на своих страницах.

На трассе нефтепровода Александровское-Нижневартовск я впервые побывал осенью. На берегу Оби на специально расчищенной площадке лежали высокие штабеля труб, рокотали трубоукладчики, на сварочном стенде день и ночь трещали ослепительные огни электросварки. Стандартная длина трубы равна двенадцати метрам. Сварщики соединяли три таких трубы в одну плеть. Специальные машины-трубовозы развозили плети по трассе.

Человека, впервые попавшего на подобную стройку, поражал гигантский размах работ.

Прямо от городка строителей в глубь тайги уходила трасса. Она представляла из себя широкую просеку, пробитую в непроходимых дебрях. Столетние кедры и сосны, вывернутые с корнем, лежали по бокам трассы. Там, где деревья не удавалось свалить, их пилили, а пни подрывали. Потом бульдозеры выравнивали полотно трассы.

Стройку вели два треста: «Омскнефтепроводстрой» - этот трест расчищал трассу, рыл траншею, изолировал и укладывал в нее трубу и уфимский трест «Востокнефтепроводмонтаж», который занимался сваркой  труб. Каждый коллектив имел свой городок, свою столовую, свою контору. Сварщики и землеройщики (так называли омичей) ревниво соперничали друг с другом. И постоянно имели претензии один к другому.

К нефтепроводчикам я прилетел из Александровского вместе с начальником сварочного участка Александром Дубковым. Мне не терпелось побывать на трассе и я уговорил его сразу же отправиться туда. Он повез меня на машине. Проезд вдоль трассы был с одного ее бока, с другого - лежала сваренная в нитку труба. Дубков все время кивал на нее и говорил:

- Ведь все это можно было уже давно заизолировать и уложить в траншею. А у землеройщиков здесь еще конь не валялся.

От Дубкова я перебрался к землеройщикам. Начальник участка землеройщиков Васин тоже повез меня на трассу. Мы проскочили смонтированную сварщиками трубу, проехали еще с километр до того места, где бульдозеры валили лес, и Васин сказал:

- Ведь можно же было уже и на этом участке проложить трубу. А у сварщиков тут и конь не валялся.

Только после обстоятельного знакомства со стройкой я понял, почему оба начальника так торопили друг друга. Стояли последние дни хорошей осенней погоды, из тундры на томский север уже надвигалась зима и до наступления холодов надо было успеть сделать как можно больше.

К сожалению, основные работы у строителей всегда падали на самые суровые месяцы зимы. Это было связано с тем, что тяжелая техника не могла пройти по тайге до тех пор, пока не промерзнут болота. Но все сухие участки трассы они старались проходить в теплое время года, поэтому и торопили друг друга Дубков и Васин.

Мне понравились ответственность и энтузиазм людей, понравилось, как они работали. Хотя, скажу честно, когда увидел, как бульдозер валит на землю столетний кедр, защемило сердце. Верхушка кедра была усыпана крупными, спелыми шишками и когда нож бульдозера врезался в ствол, они дождем посыпались на землю. Я подобрал одну, отщипнул чешуинку, достал орешек и расщелкнул его. Кедровое зернышко было ароматным и необычайно вкусным. И мне подумалось, что не зря сибиряки зовут кедр кормильцем. Кедровые орехи - основная пища многих лесных зверей и птиц - белок, бурундуков, кедровок, ими питаются медведь и соболь, а у людей они всегда считались и лекарством, и деликатесом. Кедровые орехи излечивают многие болезни, в том числе язву желудка. Но для строителей нефтепровода все деревья были одинаковыми. И реликтовые кедры они валили с таким же спокойствием, как сосны или березы. Это были неизбежные издержки цивилизации, которыми мы расплачиваемся за стремление к благополучию.

Трасса нефтепровода начала свой путь. Стальная нитка трубы уходила от городка строителей за горизонт и это означало, что Томская область становилась стабильным и довольно крупным поставщиком топлива для страны. Я написал репортаж о начале стройки. Из редакции мне сообщили, что газета берет это строительство под контроль. Я понял, что теперь мне придется постоянно бывать на трассе. И при этом не забывать обо всем остальном, что делалось в Стрежевом.

Хороший материал газетчик может сделать только в том случае, если досконально знает то, о чем собрался писать. Мне все время хотелось выяснить, что  представляет из себя нефтяное месторождение, как таковое, и как его разрабатывают. В управлении «Томскнефть» был цех научно-исследовательских и производственных работ, созданный для того, чтобы постоянно следить за состоянием нефтеносных пластов. Я несколько раз пытался попасть в него, но все время находились какие-то более срочные дела. В конце концов, предварительно созвонившись, пришел в этот цех. В нем оказалось несколько лабораторий, одной из них заведовала жена Николая Филипповича Мержи, ставшего после отъезда из Стрежевого по болезни Шушунина начальником управления «Томскнефть», Евгения Ивановна. Она посвятила меня во все тонкости контроля за состоянием месторождения.

Большинство месторождений состоит из нескольких нефтеносных пластов, каждый из них имеет свои особенности и свой химический состав нефти. Если в лабораторию принести нефть в бутылке, здесь сразу же определят - из какого пласта она взята. Один раз в год коллектив цеха проводит полный анализ нефти, взятой из каждой скважины месторождения. Кроме того, специалисты цеха на основе измерений давления в скважинах составляют карту изобар. Евгения Ивановна достала такую карту и разложила ее на столе. На ней были проставлены номера скважин и жирной черной линией обведены границы различных величин пластового давления. Имея такую карту, геолог может судить о правильности разработки месторождения, решить - из каких скважин увеличить, а из каких уменьшить добычу нефти.

По карте изобар сотрудники лаборатории составляют карту гидропроводности или, говоря проще, нефтеотдачи пласта. Чем выше гидропроводность, тем больше нефти можно извлечь из залежи.

Сейчас большинство замеров на скважинах (а их на месторождении сотни) делает автоматика. В то время все делали люди. Слушая Евгению Ивановну, я вспомнил оператора нефтепромысла Ивана Коваленко, с которым встречался несколько дней назад на его рабочем месте. Он приехал на Север с Кубани, у него был неторопливый южнорусский говор и мягкое произношение буквы «г».

- Если бы я рассказал на Кубани то, что произошло со мной три дня назад, мне бы никто не поверил, - засмеявшись, сказал Коваленко.

Он повернулся к окну вагончика, в котором мы сидели, и посмотрел на простирающуюся за ним пойму Оби. Полая вода уже давно ушла с нее и теперь пойма походила на бесконечное зеленое море. Холодный ветер перебирал невидимыми руками высокую траву. Переливаясь, она походила на крупную морскую зыбь. Там, где пойму пересекала протока, росли высокие кусты тальника. Коваленко поднял руку, показывая на кусты, и сказал:

- Вон там я впервые увидел лосиху.

На Кубани лоси не живут, поэтому встреча с самым крупным сибирским зверем ошеломила его. Они почти столкнулись, когда лосиха, ломая ветки, выскочила из тальника. На какой-то миг оба замерли от неожиданности. Темные, словно сливы, глаза зверя смотрели настороженно, раздувшиеся ноздри нервно вздрагивали. Она была готова сорваться с места, но сдержалась и, немного наклонив голову, спокойно пошла, раздвигая грудью высокую траву.

Коваленко долго смотрел ей вслед, потрясенный и счастливый оттого, что пришлось встретиться с чудом. А лосиха неторопливо шла, оставляя за собой широкую полосу примятой травы. Коваленко вздохнул и зашагал к берегу. Когда он оглянулся еще раз, лосихи уже не было.

Через несколько дней примятая трава поднялась, а дождик размыл ясные, словно гипсовые слепки, отпечатки следов. Коваленко уже начал сомневаться, видел ли он этого красивого, высокого зверя или он только приснился, но судьба приготовила ему вторую встречу.

...Критические ситуации на промысле всегда возникают в самое неожиданное время. Так было и в тот день. Холодный северный ветер рвал низкие облака. Вода в реке из темно-синей превратилась в свинцово-серую. На волнах, словно тонущие кораблики, качались первые опавшие листья. Коваленко смотрел на них из окна и наслаждался теплом вагончика. Он только что передал по рации очередную сводку и собирался с мыслями. Ему нужно было перебраться через протоку на пятую групповую установку скважин и помочь оператору, принятому на промысел два дня назад. Парень еще не представлял толком своей работы и Коваленко должен был провести его по всем скважинам, показать что и как делать. Он еще раз выглянул в окно. Ветер стучался в стену, стоявшая недалеко ветла, сгибаясь под его напором, скрипела и даже здесь, в вагончике, слышался этот скрип. Коваленко натянул тяжелые резиновые сапоги и поднялся с табуретки. И в это время раздался телефонный звонок. Звонили с промысла.

- На нефтесборном коллекторе авария, - прокричали ему в трубку. - Немедленно перекрывай скважины.

Когда Коваленко пришел на свою групповую установку, нефть уже шла через предохранительные клапаны. Черная густая жидкость подбиралась к газовому факелу. Еще немного и она вспыхнет. Коваленко даже не стал представлять, что будет потом. Бегом бросился к первой скважине. Лихорадочными движениями закручивал задвижку, а сам смотрел в сторону вытекшей нефти. Потом побежал ко второй скважине.

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как ему сообщили об аварии, не знал, за сколько минут перекрыл все высокодебитные скважины. Ему казалось, что уже наступает вечер. Оглянулся на факел. Он горел ровным желтым пламенем. Понял, что нефть не дошла до него и вместе с облегчением ощутил огромную усталость.

Ветер прижимал облака к самой земле. Коваленко взглянул на реку и вдруг вспомнил о новом операторе. Скважины, подающие нефть на пятую групповую установку, еще работали. Их надо было тоже перекрывать.

На берегу он нашел самодельную брезентовую лодку, брошенную кем-то из рыбаков. Сел в нее, проверяя надежность, попробовал проплыть вдоль берега, потом повернул на противоположную сторону.

Волна захлестнула лодку на самой середине реки. Сначала осела корма, а затем вся она, даже не покачнувшись, ушла на дно. Коваленко не успел сообразить в чем дело. Волна накрыла его с головой. Руками он греб наверх, а ногами попробовал снять набравшие воду тяжелые резиновые сапоги. Левый сапог соскользнул легко, но правый не поддавался. «Не сниму его - не доплыву до берега», - мелькнула в голове страшная мысль. Вынырнув на поверхность, набрал побольше воздуха и стал стягивать сапог руками. Тот, наконец, соскользнул. Коваленко поплыл саженками, высоко выбрасывая вверх руки. И тут же несколько раз хлебнул воды, стал задыхаться. Намокшая, тяжелая одежда мешала плыть, сковывала движения. Он никак не мог выгрести к берегу, его несло вдоль него течением.

И вдруг Коваленко увидел лосиху. Она стояла по грудь в воде и смотрела на него. Затем, повернувшись, зашагала к берегу и скрылась в чаще, словно показывая, куда нужно плыть. Он изо всех сил замахал руками и вскоре почувствовал, как ноги коснулись дна.

На берег вышел шатаясь, но одежду выжимать не стал, выбросил только намокшие папиросы и спички. Босиком подошел к первой скважине, перекрыл ее. Потом перекрыл остальные. Когда подходил к вагончику оператора, его била дрожь. Оператор удивился, увидев Коваленко мокрого и разутого. Коваленко расстегнул куртку, сел на табуретку и начал рассказывать, что произошло. Оператор затопил печку, помог высушить одежду, напоил горячим чаем. А на следующий день Коваленко повел его знакомить с работой.

Коваленко рассказывал это спокойно, словно такое случается с ним каждый день.

Но я уже знал, что представляет из себя работа операторов нефтяного промысла. В начале лета мне пришлось ехать с начальником участка на обской остров, где строилась дожимная насосная станция и где находились самые высокодебитные скважины, дающие по пятьсот тонн нефти в сутки. Погода была настолько ветреной, что волна захлестывала лодку и, когда мы поднимались на гребне, винт работал вхолостую. Кругом, насколько хватало глаз, расстилалась вода. Остров тоже был затоплен. Но, перебравшись на него, мы попали под защиту деревьев, здесь было довольно тихо и лодка пошла, петляя между стволами. И вдруг мы увидели плывущий навстречу самодельный челнок. В нем сидели два человека. Когда поравнялись с ними, начальник участка узнал в них своих операторов. Они возвращались на базу после осмотра скважин.

Вот таким образом к начальнику лаборатории Евгении Ивановне Мерже попадали необходимые данные со скважин, на основе которых она составляла карту эксплуатации месторождения. Я не стал рассказывать ей о Коваленко потому, что она сама могла привести немало подобных случаев. В то время промысел нельзя было обслуживать по-другому. Создавая нефтяную промышленность Западной Сибири люди нередко рисковали жизнью. Я знал не один случай гибели рабочих. Один оператор утонул в кабине ушедшей под воду машины на моих глазах.

Между тем, главная стройка года - нефтепровод Александровское-Нижневартовск километр за километром пробивался от месторождения сквозь тайгу к своей конечной точке. Основные работы, как всегда, выпали на зимние месяцы. Зима в тот год выдалась такой, какой мне не приходилось переживать ни разу в жизни. Из всех материалов, написанных в то время в газету, до сих пор помню репортаж, который назывался «На трассе - минус 48».

Северные морозы страшны не тем, что обжигают лицо и руки, а тем, что обжигают легкие. Поэтому дышать приходится только носом, отчего на краях ноздрей возникают ледяные сосульки. Воздуха не хватает, и человеку все время хочется глотнуть его открытым ртом. Но каждый знает, что всего одного глотка хватит на то, чтобы обморозить трахею. В таких условиях даже стоять на улице и то страшно. Что уж говорить о работе?

Когда я подлетал к городку строителей, над тайгой стояла похожая на туман белесая дымка. Маленькое, съежившееся от холода солнце едва пробивало ее. Но стоило даже жиденькому солнечному лучу погрузиться в этот туман, как он сразу вспыхивал и распадался на мельчайшие искрящиеся хрусталики. Дымка состояла из застывших микроскопических капелек влаги, оказавшихся в воздухе.

На сварочном стенде работали люди. Их шапки, брови и ресницы были покрыты мохнатым куржаком. Я остановился, наблюдая за их действиями. Две трубы, плотно сомкнутые друг с другом, медленно вращались по часовой стрелке, на их стыке потрескивал сварочный полуавтомат на маленьких колесиках. Пламени сварки не было видно, она проходила под слоем флюса. Знакомый мне по прежним приездам на трассу сварщик Александр Мелков держал руки на колесиках агрегата и прислушивался к его звуку. Увидев меня, кивнул головой.

Мелков еще в первый мой приезд рассказывал, почему сварщик должен держать руки на колесиках полуавтомата. Поскольку сварка идет под флюсом, шва не видно. Чтобы не допустить брака, сварщик должен по звуку определять работу аппарата. Для этого у него должен быть особый слух, почти такой же, как у акустика на подводной лодке. Его предшественник, очень хороший сварщик, вынужден был перейти со стенда на трассу только потому, что недослышал. Это приводило к тому, что аппарат нередко прожигал трубу насквозь. На трассе, где применяется только ручная сварка, у него этого не было. А руки Мелков держит на колесиках сварочного полуавтомата для того, чтобы ощущать скорость вращения трубы. Она тоже должна быть определенной, иначе может случиться брак. А что такое брак на трубе нефтепровода, никому объяснять не надо.

Закончив варить один стык, Мелков перешел к другому и тут же, подняв руки, кинулся на стропальщика, который подавал трубы на стенд. На краю одной трубы оказалась вмятина. Она могла возникнуть еще в то время, когда трубы грузили в вагоны на заводе. Или когда их перегружали из вагонов на баржи перед тем, как везти на Север. Труба весит несколько тонн, достаточно ей на весу задеть краем о другую трубу и вмятина обеспечена. Но на тех трубах, которые подаются на стенд, никаких вмятин быть не должно. Стропальщик решил выправить ее кувалдой. В удар он вложил всю свою недюжинную силу. Я наблюдал эту сцену и был просто ошарашен.

От удара кувалдой вместе с вмятиной от стальной трубы, звякнув, отвалился огромный кусок. Словно стропальщик имел дело не со сталью, а с фарфоровой чашкой. Еще в институте, изучая курс сопротивления материалов, я знал, что при очень низких температурах металл становится хрупким. Но одно дело знать это теоретически и совсем другое увидеть собственными глазами. Мелков просто задыхался от гнева.

- Ты что, не знаешь, что кувалдой трубы на морозе выправлять нельзя? - кричал он на стропальщика. - Ты почему не отложил ее в сторону? Потом бы отогрели автогеном и выправили.

Стропальщик, понурив голову, молчал. Я понял, что на трассе он недавно и при температуре минус сорок восемь работать ему довелось впервые. Мелков, как хороший хозяин, не стал откладывать покалеченную трубу в сторону. Он включил газовый резак и тут же на стенде обрезал выбитый край.

Вечером, когда мы сидели в теплом вагончике, Мелков рассказал, что ему приходилось работать и при более лютых морозах. Еще перед тем как приехать на эту трассу, он прокладывал газопровод Тахтамуз-Якутск. Морозы там стояли под шестьдесят.

- Веришь - нет, ноги в унтах не выдерживали, - говорил он. - Кто-то придумал сшить на них войлочные чулки. В такой обувке и работали.

- А не надоело мотаться по трассам? - спросил я. - Ведь от этого и семье, наверное, нелегко?

- Я уже однажды завязывал, - усмехнувшись, сказал Мелков. - Устроился сварщиком на нефтебазу в поселке Красный Яр под Новосибирском. Квартиру получил, а, понимаешь, для душевного равновесия чего-то все время не хватало. Приду с работы и слоняюсь по квартире из угла в угол. И вот однажды выхожу из дома и вижу у подъезда машину, за рулем которой шофер моего бывшего начальника. Веришь - нет, обрадовался, как своему самому близкому родственнику. Думаю, расскажет, где они сейчас работают и что делают. А шофер говорит: меня за тобой начальник послал. Хочет поговорить с тобой. Оказывается, надо было строить нефтепровод Ухта-Торжок. А сварщиков для этого в тресте не хватало. Через неделю я уже был на трассе.

Я слушал Александра Мелкова и думал: не деньги и не романтика заставляют людей ехать в дремучую глухомань и работать в нечеловеческих условиях. Главное, наверное, - это чувство причастности к большому делу. Здесь невольно и сам вырастаешь в собственных глазах до значительной величины. Потому что чувствуешь - твоя работа нужна всей стране, без нее великой стройке не состояться. Это чувство причастности невероятно сплачивало и дисциплинировало людей. Здесь все жили одной семьей, делили поровну общие радости и заботы.

Перед тем, как лечь спать, я вышел из вагончика. Мороз усилился, вокруг бледной, голубоватой луны, поднявшейся над молчаливой тайгой, возник золотистый нимб. Мне говорили, что такое случается, когда температура опускается ниже пятидесяти. Два дня назад все газеты сообщили, что американцы запустили космический корабль «Аполлон» с тремя космонавтами на борту, который должен облететь Луну и вернуться на Землю. Я смотрел на небо и думал, что там, в черном космосе, еще холоднее, чем здесь, на Земле, но стремление человека к познанию и утверждению самого себя неостановимо. Строительство нефтепровода Александровское-Нижневартовск мне казалось таким же подвигом, как освоение космоса. Мы, русские, первыми проложили дорогу к звездам, теперь прокладываем ничуть не менее трудные земные трассы. 

Утром я улетел в Александровское. Надо было писать репортаж и передавать его в газету. Дома меня встретил сын, учившийся во втором классе. Он сидел за столом и ел пшенную кашу.

- А мама где? - спросил я, удивившись тому, что жена не пришла на обед.

- А она еще утром улетела к нефтепроводчикам, - ответил сын. - Они почему-то не получают газеты. Полетела проверять.

Сейчас в это никто не поверит, но в те времена власть считала информирование людей о текущих событиях в стране и мире важнейшим делом. Как только начали строить нефтепровод, бюро райкома партии обсудило вопросы, связанные с обслуживанием строителей. Было предусмотрено все, в том числе и своевременное снабжение их свежими периодическими изданиями. Кто-то из нефтепроводчиков пожаловался, что они получают газеты с большим опозданием. Из райкома тут же последовало распоряжение жене, заведовавшей районной «Союзпечатью», чтобы она лично разобралась во всем. И жена, несмотря на пятидесятиградусный мороз, отправилась на трассу. Я изнервничался, ожидая ее. Она явилась к вечеру, замерзшая, но, слава Богу, не обмороженная. А сын тем временем рассказывал:

 - Мама уехала, я натаскал дров, затопил печку и сварил кашу.

- Она что, ничего поесть тебе не оставила? - спросил я.

- Почему не оставила? Оставила. Но я захотел каши. Попробуй, очень вкусная, - сын подвинул мне свою тарелку и протянул чистую ложку.

Я попробовал кашу и похвалил мальчика. Каша действительно оказалась вкусной. Удивительным было то, что на деревенской печке без чьей-либо помощи ее сварил девятилетний ребенок. По всей видимости там, где люди жили большими заботами, дети очень быстро становились самостоятельными.

Нефтепровод Александровское-Нижневартовск был лишь последней ниткой огромного технологического комплекса по добыче нефти на севере Томской области. Для того, чтобы заполнить его топливом, нужно было пробурить десятки скважин, построить центральный товарный парк, куда должна стекаться вся нефть с промысла, возвести мощнейшую насосную станцию. Все строительство вел трест «Томскгазстрой» и его подрядные организации.

С управляющим трестом Геннадием Федоровичем Муравьевым у меня сразу сложились дружеские отношения. Если он уезжал на какой-нибудь объект, а я в это время оказывался в Стрежевом, всегда приглашал меня с собой. В начале января в самые лютые морозы я побывал вместе с ним на центральном товарном парке. Я никогда не видел подобные объекты и поэтому не имел представления, как они выглядят. Огромная площадка походила на поле битвы. Всюду горели костры, которыми рабочие оттаивали землю. Самосвалы подвозили песок и гравий, бульдозер разравнивал их, делая площадку под основание резервуаров. Сами резервуары, свернутые в огромные рулоны, лежали тут же. Их было четыре, емкость каждого составляла пять тысяч кубометров. Недалеко от основания под первый резервуар стояло выложенное из кирпича здание. Кивнув на него, Муравьев сказал:

- Насосная станция. Сердце всего товарного парка, - и, помолчав немного, добавил: - Первая в моей жизни.

Мы подошли к ней, но кроме стен там ничего не было. Как я потом узнал, на центральный товарный парк не было даже документации. Его проектировали в Москве и документация поступала по частям на те объекты, которые уже начинали возводиться. За ней постоянно летал в столицу начальник технического отдела треста Анатолий Чернов. Листы синьки, еще вчера вышедшие из-под копировального станка, люди раскладывали на коленях на обжигающем морозе и сверяли по ним очертания будущих объектов.

В очередной раз, приехав к Муравьеву, я столкнулся с ним на крыльце треста. Он шел к своей машине, держа под мышкой спальный мешок.

- Садись, - сказал он мне, заталкивая мешок в машину.

- А это еще зачем? - кивнул я на спальник.

- Надо сдавать центральный товарный парк, а мы зашиваемся. Буду жить там, пока не сдадим.

Когда мы приехали на товарный парк, Муравьев расстелил спальный мешок в вагончике, в котором располагалась контора строительного участка, показывая тем самым всему коллективу, что не уйдет отсюда, пока не будет закончена стройка. Он безвылазно прожил там две недели. Товарный парк сдали 22 апреля. Это было большим событием для всей области. Прежде всего потому, что на Советском месторождении начиналась круглогодичная добыча нефти. На торжество прилетел второй секретарь Томского обкома партии Г.Н.Судобин, первый секретарь Александровского райкома М.А.Матвеев, здесь же собрались все, кто непосредственно участвовал в этой стройке. Задвижку нефтепровода открыл начальник нефтегазодобывающего управления

«Томскнефть» Николай Филиппович Мержа.

Спустя несколько дней, в Стрежевой пришла телеграмма министра газовой промышленности СССР Кортунова. В ней сообщалось, что по итогам первого квартала трест «Томскгазстрой» третий раз подряд завоевал первенство и переходящее Красное знамя  в соревновании строительных трестов министерства. Министр поздравлял коллектив с большим успехом. Это было ра-достное событие для всех строителей. Томская область начала счет добытой нефти на миллионы. В 1969 году ее было отправлено на перерабатывающие заводы страны полтора миллиона тонн.

Между тем, на Советском месторождении бурилось все больше скважин, приближалось время, когда оно должно было выйти на проектную мощность. Нефтяники уже начали планировать выход на соседние месторождения - Северное и Вахское. Стремительно набирал мощности нефтяной гигант Западной Сибири - Самотлор, расположенный всего в нескольких десятках километров севернее Советского. Стране требовался новый мощный трубопровод, который бы позволил резко увеличить транспорт сибирской нефти. Она была нужна не только для обеспечения топливом промышленности, но и для экспортных поставок. Мировой спрос на нефть постоянно рос, она давала хорошие валютные поступления.

Ровно через год после пуска нефтепровода Александровское-Нижневартовск началось строительство новой магистрали Александровское-Анжеро-Судженск. Этот крупнейший по тем временам нефтепровод пролегал через всю Томскую область с севера на юг. На своем пути он дважды пересекал Обь и несметное количество таежных рек и речек.

В Александровском выгрузилось прибывшее со своей техникой по Оби на баржах управление подводно-технических работ. По техническим условиям нефтепровод, пересекающий реку, должен быть уложен на ее дне в траншею. Подводники наметили трассу перехода, обследовали дно Оби и с помощью земснарядов начали прокладывать траншею. Намытый грунт со дна реки в виде черной жижи через огромную трубу выливался на берег. И к своему ужасу строители увидели, что вместе с этой жижей на песчаный откос летят гигантские черные кости. Все собрались вокруг них и стали гадать, кому бы они могли принадлежать. К определенному выводу не пришли, но сошлись на одном - это кости доисторических животных.

О находке строителей узнал секретарь райкома партии Николай Нестеренко. Это был весьма неординарный человек. Закончив геологоразведочный факультет Томского политехнического института, он попал на комсомольскую работу и вскоре стал одним из секретарей обкома комсомола. В хрущевские времена, когда из городов в села стали переселять людей, имеющих сельскохозяйственное образование, Нестеренко остригся наголо, купил кирзовые сапоги и в таком виде пришел в обком партии проситься на работу в село. Его направили в один из районов председателем колхоза. Но поднять отстающее хозяйство энергичному комсомольскому работнику оказалось не по силам, и обком партии, убрав его с председателей, сделал редактором районной газеты. Я познакомился с Нестеренко в Александровском, когда он, еще до перехода в райком, был секретарем парткома нефтеразведочной экспедиции. Мы подружились на почве общей любви к литературе. Нестеренко был начитанным человеком, знал творчество многих современных писателей и у нас было немало общих тем для разговора. Наша дружба продолжилась и после того, как он перешел на работу в райком и стал заведовать там вопросами идеологии.

Узнав о том, что подводники нашли какие-то кости, Нестеренко тут же отправился на обской берег. Находки удивили его своим размером и цветом. Они были черными и блестели на солнце, как антрацит. Ничего подобного во всем Александровском районе никогда не находили за всю его историю. Нестеренко попросил подводников помочь ему погрузить в машину две самые большие кости. Он привез их в райцентр и разгрузил в палисаднике перед зданием райкома партии. Кости стали как бы визитной карточкой района, подчеркивая связь настоящего с древнейшим прошлым.

Вскоре после этого в Александровское прилетел из Москвы фотокорреспондент «Огонька» Дмитрий Бальтерманц. Увидев доисторические кости, он просто обомлел от восторга. В это время с обеда в райком возвращался Нестеренко. Обедал он дома и на работу его всегда провожала собака - симпатичный и добродушный черный ирландский сеттер, с которым Нестеренко ездил на охоту.

В голове фотокорреспондента сразу же возникла идея ошеломляющего кадра. Ему захотелось снять собаку, обнюхивающую доисторические кости. Нестеренко против этого не возражал, но пес наотрез отказывался участвовать в инсценировке. Он никак не хотел нюхать кости, с отвращением отворачиваясь от них. Пришлось купить кусок колбасы, засунуть под кость и заставить собаку достать ее оттуда. Снимок действительно получился потрясающим, я видел его потом в журнале «Огонек». Кость по размеру была намного больше собаки. Все сошлись на том, что она принадлежала мамонту. Через некоторое время этому предположению нашлось подтверждение. Подводники вымыли со дна Оби огромный бивень.

В середине лета на трассу нового нефтепровода прилетел Лигачев. Положение дел на стройке было намечено обсудить на бюро обкома и Лигачев хотел своими глазами увидеть, что здесь происходит. Я, как всегда, встречал его вместе с первым секретарем райкома партии М.А.Матвеевым на аэродроме. Вместе с Лигачевым прилетел хорошо знакомый мне корреспондент «Известий» по Томской области Евгений Вострухов. Он был выходцем из «Красного знамени», но до «Известий» несколько лет поработал корреспондентом «Экономической газеты» по Томской и Новосибирской областям. Корреспондентом «Экономической газеты» его сделал Лигачев. Будучи на одном из пленумов ЦК в Москве, он, встретив главного редактора, стал уговаривать его открыть корреспондентский пункт в Томске. На что главный редактор «Экономической газеты» заметил:

- Я бы открыл, но где взять корреспондента?

- Об этом не беспокойтесь, - заверил Лигачев. - Талантливых журналистов у нас много.

Так Вострухов из заведующего отделом промышленности «Красного знамени» стал собкором центральной газеты. Лигачев хорошо знал своих людей и поэтому никогда не ошибался в назначенцах. Евгений Вострухов был хорошим корреспондентом и прекрасным человеком. Из «Экономической газеты» он перешел в более престижные «Известия». После Томска он представлял «Известия» в Риге, а потом почти десять лет был корреспондентом этой газеты в Югославии. К сожалению, возвращаться из Белграда ему пришлось не в Советский Союз, а в иностранное государство - Латвию. Потому что квартира у него была только в Риге. Но к этому Лигачев не имел никакого отношения. В то время он сам перебивался с хлеба на воду...

Поздоровавшись со встречавшими, Егор Кузьмич посмотрел на меня и сказал:

- Корреспондента «Красного знамени» тоже возьмем с собой.

Мы сели в вертолет МИ-8 и полетели вдоль трассы нефтепровода от Стрежевого до Томска. Несколько раз садились в местах дислокации строителей. Лигачев подробно расспрашивал их о положении дел на трассе, энергично шагал вдоль трубопровода, рассматривая качество изоляции и укладки в траншею. Делал замечания, но никогда ничего не заносил в блокнот. У него была удивительно цепкая память. Он до мельчайших подробностей помнил и то, что увидел сам, и то, о чем ему говорили люди.

Полет был долгим, со всеми остановками он занял целый день. Обед был запланирован в Каргаске, где вертолету предстояла дополнительная заправка. На аэродроме нас встречал первый секретарь Каргасокского райкома партии Соколов. Не знаю почему, но у него оказалась только одна машина «ГАЗ-69». Чтобы перевезти нас всех в столовую, ей пришлось сделать три рейса.

День стоял удивительно жаркий, что на Севере бывает очень редко. Мы с Воструховым, как, впрочем, и все остальные,  обливались потом. Но когда переступили порог столовой, не поверили своим глазам. На стойке буфета стояли запотевшие бутылки пива. Где их взял Соколов и как смог доставить сюда, оказалось загадкой. За все время жизни в Александровском я ни в нем, ни у нефтяников в Стрежевом ни разу не видел пива. Это сейчас его хоть залейся в любом поселке. А тогда даже в городах пиво можно было выпить далеко не всегда, хотя, как показывает сегодняшняя жизнь, никаких проблем в производстве доброкачественного пива в стране не было.

Но поступок Соколова был из ряда вон выходящим не только поэтому. Все знали, что Егор Кузьмич никогда не употреблял никаких спиртных напитков. Он не был пуританином, любил общаться с интересными людьми, в том числе с артистами и писателями. Знал, что они нередко устраивают застолья и ни разу публично не осудил их за это. Но сам не притрагивался к вину. Несколько лет спустя, когда он уже стал членом Политбюро и, по сути дела, вторым человеком в государстве, мне довелось ужинать вместе с ним в компании очень больших людей. Все они пили вино, на столе стояло прекрасное пиво. Лигачев, непринужденно ведя разговор и обмениваясь шутками, пил только минеральную воду.

Тогда же, в Каргаске, все замерли, глядя на бутылки пива.

С нескрываемым напряжением ждали, что скажет Лигачев.

И, главное, не устроит ли он публичную выволочку первому секретарю райкома партии?

Егор Кузьмич, молча скользнув взглядом по стойке с пивом, прошел к накрытому столу, на котором стояли тарелки с окрошкой, и начал хлебать. Решение пить или не пить пиво оставил на усмотрение каждого. Никто к пиву, конечно, не притронулся. Все боялись осуждения первого секретаря. Смелыми оказались только мы с Воструховым. Неторопливо подошли к стойке, взяли по бутылке и вернулись за свой стол. Лигачев даже не посмотрел на нас. Понимал, что если никто не выпьет хотя бы бутылку пива, Соколов окажется в очень неудобном положении. Мы это тоже понимали, и отчасти наш поступок был продиктован именно этим. Но когда мы вернулись к вертолету, Егор Кузьмич все же не выдержал. Глядя на нас с Воструховым, он сказал, обращаясь к тем, кто стоял около него:

- Я уверен, товарищи, придет такое время, когда люди будут бороться с курением так же, как с алкоголизмом.

Все повернулись к нам, но мы, не обращая ни на кого внимания, поднялись в вертолет и уселись на свои места. Никакой вины за собой мы не чувствовали и никакой кары за свой поступок не понесли.

Дальше была еще одна интересная остановка.

Миновав районный центр Парабель, вертолет вдруг начал снижаться и сел на обском острове около стада телят. Вместе с животноводами здесь оказалось и районное начальство, в том числе симпатичная женщина - главный зоотехник Парабельского совхоза. Как я понял, остановка была запланирована. По распоряжению Лигачева в Парабельский район завезли племенной молодняк высокопродуктивного молочного скота черно-пестрой породы. Егор Кузьмич решил посмотреть - как выполняется распоряжение и в каком состоянии находится молодняк. Телята стояли плотной кучкой. Лигачев показал рукой на самого крупного из них, возвышающего голову над остальными, и спросил:

- Сколько весит этот бычок?

- Это не бычок, - ответила зоотехник. - Это телочка.

- Да не этот, а тот, - желая выручить областное начальство, показал на другого теленка председатель райисполкома.

- И это телочка, - снова ответила зоотехник.

Все засмеялись.

- Она их в лицо знает, - сказал Лигачев. - А нам с тобой, чтобы определить, где бычок, а где телочка надо заходить с другой стороны.

Телята ему понравились. Все они выглядели энергичными и упитанными.

- Они что, здесь до самой осени будут? - спросил Лигачев, оглядывая остров.

- Конечно, - ответила зоотехник. - Здесь им одно удовольствие. Никто не тревожит, травы вдосталь.

Слушая ее, я вспомнил рассказ Матвеева о том, как несколько лет назад он ездил в Нижневартовск изучать опыт вольного выращивания свиней. Хотел применить его у себя в Александровском районе. Со свининой на Севере было плохо. Без зерна поросят не вырастишь, а своих посевов здесь нет. И вот он услышал, что нижневартовцы привезли каких-то особых поросят, выпустили их на обской остров и они у них довольно прилично растут исключительно за счет подножного корма. При этом ни-кто за поросятами не следит, они бегают по острову, как когда-то бегали их предки.

На остров его повез председатель Нижневартовского райисполкома. Матвеев хорошо знал Север. Знал, что в каждом доме сельского жителя имеется собака, а в жилах каждой здешней собаки течет кровь охотника. Они не только поросенка, овечку по улице не пропустят, обязательно задерут. А от поросенка и визга не останется. Поэтому спросил у председателя райисполкома: не шалят ли на острове местные собаки. Председатель райисполкома с удивлением посмотрел на него и сказал:

- Опыт показывает, что собака свинью догнать не может.

Матвеев улыбнулся и поехал назад. Хотя островов на Оби было много, такой опыт выращивания свиней Александровскому району не требовался. Если уж охотничья собака не может догнать поросенка, нетрудно вообразить, что он из себя представляет...

К вечеру мы вместе с Лигачевым добрались до Томска, а на следующий день в десять утра состоялся пленум обкома партии, на котором обсуждался вопрос «О мерах по ускоренному вводу в эксплуатацию нефтепровода Александровское-Анжеро-Судженск». На пленум прилетели нефтяники и руководители строительных организаций Стрежевого, заместитель министра строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности, представители Госплана и других союзных организаций. Я впервые участвовал в таком мероприятии и чувствовал себя несколько стесненно. Подбодрил Александр Николаевич Новоселов, мой непосредственный шеф, бывший членом бюро обкома. Перед заседанием он подошел ко мне, поздоровался и сказал:

- Отчета с пленума писать не надо, мы опубликуем официальное сообщение. Но слушай всех внимательно. Потом что-нибудь обязательно пригодится.

Моя скованность сразу прошла и я наконец-то понял, зачем Лигачев пригласил на пленум обкома партии собственного корреспондента областной газеты. Он это сделал для расширения его кругозора. Для того, чтобы корреспондент, освещая великую стройку, мог мыслить ее масштабами. Для меня это была большая школа и я на всю жизнь остался благодарен Егору Кузьмичу за его уроки.

 

6

Жизнь на Севере во всех отношениях тяжелая и вынести ее в течение нескольких лет без каких-либо развлечений просто невозможно. Для меня такими развлечениями стали рыбалка и охота. К этому еще с детства приучил отец, выросший на берегу озера Чаны, расположенного в Новосибирской области. Озеро славилось тем, что в нем водилось много рыбы, а на берегах и островах гнездилось немало водоплавающей дичи.

Александровское стояло на берегу Оби, прямо за его околицей начиналась тайга. А за Обью на десятки километров простиралась пойма, на которой находились бесчисленные озера и протоки.

У моего соседа Андрея Васильевича Шафранова была деревянная лодка и старенький мотор «Стрела». Андрей Васильевич был человеком известным, он занимал должность режиссера народного театра районного Дома культуры. Когда он ставил какой-нибудь спектакль, это становилось событием. Смотреть его шло все население райцентра. Каждому хотелось увидеть артистов, бывших соседями по улице или работе. На сцене все они выглядели совсем по-другому. Они разыгрывали такие страсти и переживания, что некоторые зрители не могли сдержать слез. Поэтому спектакли проходили при аншлаге и с огромным успехом.

Но Андрей Васильевич был не только хорошим режиссером, но и заядлым охотником. Однажды он сказал мне:

- Что ты все время пишешь о нефтяниках да геологах. Написал бы хоть раз о наших охотниках.

- Я бы написал, - ответил я. - Да на охоту никто не берет.

- Поехали со мной. Если хочешь, я тебе и ружье дам.

Я тут же согласился. Тем более, что ружье у меня было, мне его подарил отец, когда я решил ехать в Александровское. Мы быстро собрались, стаскали вещи в лодку и отправились на охоту. Переплыли Обь, пару километров проплыли по какой-то протоке и остановились, уткнувшись в крутой берег.

Поднявшись на него, я огляделся. Кругом, насколько хватало глаз, расстилалась пойма. В ее глубине блестели зеркала озер. Некоторые из них закрывали густые заросли тальника, росшего по берегам. По тальнику их и определяли. К одному из таких озер мы и направились. Разбили около него палатку, заготовили дров для костра. Над нами то и дело со свистом пролетали утки. Стремительно проносились одинокие чирки, небольшими табунками перелетали с озера на озеро свиязи и черняди. Мне хотелось быстрее начать охоту. Но Андрей Васильевич не торопился. Он обстоятельно набил патронташ патронами, положил в карман куртки  длинный и тонкий капроновый шнур, переобул сапоги и только тогда отправился к озеру.

Пойма заросла высокой, почти по самую грудь, осокой. Она шелестела, когда мы продирались сквозь нее, легкий ветерок, опережая нас, волнами пробегал по ней и мне казалось, что мы бредем по бесконечному зеленому морю. Подходя к берегу озера, Андрей Васильевич пригнулся и дал знать рукой, чтобы я сделал то же самое. Я пополз к воде почти на коленях. Внизу чавкала болотная жижа, но я не обращал на нее внимания. Когда подобрался к самому берегу и выглянул из-за осоки, увидел прямо перед собой сразу несколько уток. От азарта меня начала бить мелкая дрожь. Я стал поднимать ружье, чтобы поточнее прицелиться. Но утки увидели меня и взлетели. И тут же раздалось два выстрела. Я увидел, как из табунка вывалилась и упала на воду сначала одна, затем другая утка. Из травы поднялся Андрей Васильевич и грозно спросил:

- А ты чего не стрелял?

- Когда бы я успел? - удивился я. - Мне даже прицелиться не удалось.

- На охоте, сударь, надо быть порасторопнее, - наставительно заметил Андрей Васильевич. - Утка не будет ждать, когда ты наведешь на нее ружье, да еще прицелишься в левый глаз, чтобы не испортить перо.

Он достал из кармана шпагат, привязал к нему палку и, закинув ее в воду прямо за убитую утку, потянул к себе. Палка зацепилась за утку и потащила ее к берегу. Таким же образом он достал вторую утку. Я внимательно рассмотрел их. Это были свиязи - небольшие рыжевато-серые уточки. На Алтае мне добывать их не доводилось. Там почему-то чаще всего встречались кряковые, шилохвости и соксуны.

Озеро было длинным, пробираясь по его берегу мы все время вспугивали сидящих на мелководье уток. Андрей Васильевич стрелял почти в каждую из них, а я, чаще всего, не успевал даже вскинуть ружье. Но все же, когда мы дошли до конца озера, мне удалось подстрелить двух чернядей. Андрей Васильевич за это время добыл шесть уток.

Вечером мы разожгли костер, сварили похлебку, достали из рюкзака бутылку водки. Ноги у обоих гудели от усталости, потому что пройти по высокой нехоженой траве пришлось несколько километров. Но мы были счастливы. Весело потрескивал костер, с неба на землю молчаливо смотрели крупные немигающие звезды. У меня было такое ощущение, будто мы попали в доисторические времена или оказались на краю Вселенной.

Охота никогда не была для меня промыслом. Я ездил на нее не ради добычи, а для того, чтобы испытать особое состояние души. На охоте улетучиваются дурные мысли, забываются повседневные беды и проблемы. Когда идешь по берегу озера, слышишь только гудение ветерка в вороненых стволах, взгляд нацелен на кромку осоки и камышей у воды и все заботы лишь о том, чтобы вовремя сдернуть с плеча ружье и успеть выстрелить по взлетающей птице. Там тебя обуревают совсем не те чувства, от которых не можешь избавиться дома или на работе. Они необычайно остры и дают душе такую разрядку, что с охоты возвращаешься совсем другим человеком. А если еще привезешь домой хотя бы маленький трофей, впечатлений хватит на целый месяц.

Мы провели с Андреем Васильевичем много охотничьих зорек, некоторые из них до сих пор стоят у меня в глазах. Однажды весной, когда на середине озера еще стоял лед и охотиться приходилось у широких заберегов, мы с ним расположились в разных концах выгнутого подковой водоема. Каждый из нас устроился в своем скрадке, у каждого было по табунку утиных чучел. Это озеро почему-то нравилось гоглям и всего минут за сорок я снял трех или четырех селезней. Потом гогли перестали садиться к моим чучелам. Они летели над тем концом озера, где находился Андрей Васильевич. Самого его я не видел, скрадок был за небольшим бугром. Но летящих на небольшой высоте уток мне было видно хорошо. Я обратил внимание на то, что, как только они подлетали к скрадку Андрея Васильевича, тут же взмывали вверх. При этом вслед им не раздавалось ни одного выстрела. Я поднялся из-за своего укрытия и решил посмотреть, что происходит с напарником. Когда вышел на бугор, увидел, что Андрей Васильевич прыгает на одной ноге и пытается стянуть с себя кальсоны. Вся остальная его одежда уже висела на скрадке.

 Я со всех ног кинулся к нему. Оказалось, что доставая убитую утку, он перевернулся на лодке. Вода в озере была ледяной, он кое-как выбрался на берег и теперь избавлялся от мокрой одежды. Я вылил из его сапог воду, он надел их на босу ногу и голышом направился к палатке. Там переоделся в сухую одежду, я развел костер и вскипятил чаю. Андрей Васильевич сидел у костра и стучал от холода зубами. Я заставил его выпить стакан водки и кружку горячего чая, он немного отмяк, но, все еще стуча зубами, сказал трагическим голосом, словно исполнял на сцене роль находящегося при смерти человека:

- Слава, помоги мне залезть в спальный мешок, иначе я умру.

Я расстелил в палатке спальный мешок, помог Андрею Василь-евичу забраться в него и укрыл его всем, что у нас было, чтобы он быстрее согрелся. Он перестал трястись, уснул и через час вылез из палатки бодрым и здоровым. Я за это время высушил его одежду и мы снова пошли на охоту. Но не успел я дойти до своего скрадка, как услышал зычный голос Андрея Васильевича, разнесшийся над весенней поймой:

- А ну стой, подлец, ты куда ползешь?!

И тут же около его скрадка раздались два выстрела. Я кинулся к Андрею Васильевичу и увидел, как с берега поднимается еще один охотник. Он принял чучела моего напарника за настоящих уток, почти сто метров, обдирая живот и локти, полз к ним по-пластунски и всадил в них по заряду дроби. Хорошо, что чучела были деревянными и их можно было отремонтировать. Резиновые от такого зверского нападения тут же бы утонули. Но Андрей Васильевич не на шутку рассердился и еще долго ругал охотника за слепоту нехорошими словами. Тот, понурив голову, сконфуженно побрел подальше от скрадка. Когда он скрылся, Андрей Васильевич сказал, рассмеявшись:

- А здорово я его напугал?.. 

На весеннюю охоту выезжала вся деревня. Многие ребятишки, вызывая жгучую зависть тех, кого не взяли, облачившись в резиновые ботфорты, уплывали за реку со своими отцами. На охоту постоянно просился мой сын. Я впервые взял его с собой, когда он учился в третьем классе. Из большого ружья он стрелять не мог, его палец едва доставал до спускового крючка. К тому времени у меня уже было несколько ружей и я взял для него тульскую одностволку МЦ-20-20. Это было легкое коротенькое ружье с пластмассовым прикладом. По летящей утке из него стрелять очень трудно, но для охоты с чучелами оно годилось вполне. 

Когда мы высадились на берег, сын старался во всем походить на взрослого. Ставил палатку, заготавливал дрова для костра, накачивал резиновую лодку. Давал понять, что с таким надежным помощником не пропадешь в любой ситуации. Охотились мы с ним в одном скрадке. Когда к чучелам сел первый табунок чернедей, я предоставил сыну право первого выстрела. Стрелял он с колена, я держал его за шиворот, чтобы при отдаче ружья он не упал на землю. Сын долго целился, задерживал дыхание и, наконец, выстрелил. Я увидел, как табунок испуганно взлетел, но один белобокий селезень с длинной косичкой из черных перьев на голове остался лежать на воде. Это был первый трофей сына в его жизни. Больше в этот день трофеев у него не было, но на следующее утро он добыл шилохвость. В Александровское вернулись не отец с сыном, а два равноправных охотника. Жена сразу поняла это и старалась всячески поддержать гордость сына за его первые трофеи. Она ощипала именно тех уток, которых добыл он, сварила их с домашней лапшой и потом еще долго говорила, что эти утки были самыми вкусными. Та первая охота осталась в памяти сына на всю жизнь.

Но были у нас с ним и такие приключения, при одном воспоминании о которых и сейчас становится жутко.

В середине лета, когда шла на убыль коренная вода, в Оби и ее протоках хорошо ловилась стерлядь. Прямо напротив Александровского на середине реки был огромный, вытянутый километра на два остров. Обской рукав, омывавший его с противоположной от села стороны, назывался Мартовской протокой. Мы с Андреем Васильевичем ставили там переметы. Каждый день мы снимали с них по десятку, а иногда и больше, довольно крупных стерлядок. Однажды проверять снасти с нами напросился сын. День был тихий и солнечный, река спокойная и мы подумали, что прогулка на лодке станет для мальчишки приятным развлечением.

Метрах в тридцати ниже нашей лодки стояла на якоре огромная пятисоттонная баржа, на которой из Томска в Стрежевой возили гравий. Такие баржи постоянно стояли у берега и, отправляясь на рыбалку, мы даже не обратили на нее внимания. Я завел мотор, Андрей Васильевич оттолкнул лодку от берега и я включил скорость. Но у винта срезало шпонку. Те, у кого есть лодочные моторы, хорошо знают, что это такое: мотор работает, а лодка не двигается с места.

В том месте, откуда мы отплывали, было сумасшедшее течение. Не успели мы схватить весла, как оказались под кормой баржи. Течение затягивало нас под нее, мы с Андреем Васильевичем упирались изо всех сил, но оба понимали, что надолго нас не хватит. Первая мысль у меня мелькнула не о себе - о сыне.

Я поднял голову и увидел в корме баржи люк, до которого можно было дотянуться. Сил упираться уже почти не осталось и я крикнул сыну, чтобы он попытался залезть в этот люк. В голове пронеслась всего одна мысль: главное, чтобы он остался живым, из люка его потом как-нибудь вытащат. Сын ухватился за открытую крышку люка, подтянулся на руках и забрался туда. Я, перебираясь руками по круто скошенной корме баржи, под которую нас все сильнее затягивало, попытался развернуть лодку, чтобы мы с Андреем Васильевичем могли спрыгнуть в воду и попытаться спастись, но у меня ничего не получалось. Я настолько напрягся, что мне показалось, будто у меня начинают лопаться жилы на лбу. Андрей Васильевич тоже был мокрый, красный, со вздувшимися от напряжения жилами.

Не знаю, чем бы это кончилось, но тут, на наше счастье, по Оби шла моторная лодка. Сидящие в ней рыбаки сразу оценили ситуацию. Они подскочили к нам, один ухватил нашу лодку за борт, другой включил заднюю скорость своего мотора. Я почувствовал, что напряжение ослабло, что я могу уже не сопротивляться бешеному течению. И тогда я крикнул рыбакам, чтобы они спасали сначала сына. Они немного развернули свою лодку, сын спрыгнул в нее, потом оттащили от баржи нашу посудину. Мы с Андреем Васильевичем облегченно вздохнули. Я навалился грудью на борт и сунул голову в воду, чтобы остудить лицо, которое горело нестерпимым жаром. Андрей Василь-евич утирался рукавом рубахи. Смертельная опасность миновала, но ни ему, ни мне даже не приходило в голову отложить хотя бы на несколько часов сегодняшнюю рыбалку. Мы причалили к берегу, вставили новую шпонку и отправились проверять переметы. Но сына, несмотря на слезы и горячие возражения, я не взял с собой. Посчитал, что для девятилетнего мальчика на сегодняшний день одного приключения вполне достаточно.

В Александровском не было ни одного года, чтобы кто-то из рыбаков или охотников не утонул в Оби. Со мной тоже чуть было не случилась такая история, правда не в Оби, а на ее берегу.

В конце августа мы с Андреем Васильевичем поехали рыбачить сплавной сетью. Эту снасть используют ночью для охоты на крупную рыбу. В первую очередь осетра и нельмы, но в сеть также попадает муксун и крупный язь. Рыбалка эта довольно опасная потому, что на Оби в те времена было довольно большое судоходство и в темноте можно было легко угодить под баржу или теплоход. Но в тот выезд погода благоприятствовала нам. Была прекрасная лунная ночь с серебристой дорожкой по самой середине реки. Обь просматривалась от берега до берега, на реке не было никого, кроме нас. Мы растянули сеть и неторопливо плыли на лодке чуть позади нее. На воде ярко светились белые пластмассовые поплавки. Мы внимательно следили за ними. Как только в сеть попадала рыба, часть поплавков тут же уходила под воду. Но сколько мы не всматривались, ни один поплавок так и не дрогнул. В ту ночь нам фатально не везло. Мы проплыли над одним и тем же песком два или три раза и не поймали ни одной рыбины.

Я уже подумывал вернуться домой, но Андрей Васильевич сказал:

- Давай проплывем еще один раз. Вдруг повезет?

Но едва мы начали в очередной раз выбрасывать в воду сеть, как на реку опустился туман. Исчезла луна. Исчезла не только серебристая дорожка на воде, но и вся река. Мы настолько потеряли ориентировку, что никак не могли сообразить, в какой стороне находится берег. И вдруг совсем недалеко от нас в этом вязком, совершенно непроглядном тумане раздался гудок парохода. Надо было немедленно заводить мотор и ехать к берегу, но мы не могли оставить в реке свою сеть. Ее унесет течением или она зацепится за корягу и ляжет на дно и тогда мы до следующего года останемся без рыболовной снасти.

Андрей Васильевич начал лихорадочно выбирать сеть, а я, перегнувшись через борт, бросил в воду спичку. Сеть, словно якорь, держала нас, а спичка свободно плыла вдоль борта. Таким образом я определил направление течения и сориентировался, где находятся правый и левый берег.

Шум парохода слышался все отчетливее, а Андрей Васильевич никак не мог выбрать сеть. Я завел мотор и держал его на холостом ходу. Из вязкой мглы начала медленно вырисовываться громадная тень пятисоттонной баржи. У меня сорвались нервы и я включил мотор. Но Андрей Васильевич уже забрасывал конец сети в лодку. Мы поплыли к правому низкому берегу Оби, чтобы переждать, когда разойдется туман. Отправляться домой по такой реке было безумием.

Вскоре лодка ткнулась носом в песок. Мы вылезли на берег, подтянули лодку, чтобы ее не унесло в реку волной и направились к кустам, которые узкой темной полоской проглядывали сквозь туман. Решили развести там костер, погреться, а заодно и перекусить.

Метров через десять мои ноги начали вязнуть в тине. Я отогнул сапоги и пошел дальше, думая, что передо мной узкая полоска илистой ложбинки. Но вскоре увяз в тине по колено. Идти стало заметно труднее. А спасительные кусты все так же темнели в отдалении. Я сделал еще несколько шагов и почувствовал, что меня начало засасывать в трясину. Андрей Васильевич поначалу пыхтел за моей спиной, но как только начал вязнуть, повернул назад.

А я все пытался перейти трясину и добраться до кустов. Но трясина становилась все глубже и глубже. Я увяз уже по пояс и, чтобы не провалиться глубже, попытался лечь на живот. Я понял, что до кустов уже не добраться, единственное спасение - повернуть назад. Но сколько ни старался, никак не мог сделать этого. Ноги в тяжелых резиновых сапогах словно заковали в бетон. Андрей Василь-евич осознал весь трагизм ситуации и крикнув: «Слава, держись, я сейчас принесу весла и брошу их тебе», - заспешил к лодке.

Трясина все засасывала и я понимал, что могу не дождаться напарника. На мне было старенькое зимнее пальто. Я лег на спину, широко раскинув полы и ухватившись за их края руками. И почувствовал, что оно держит меня. Я попытался выпрямить сначала одну ногу, потом другую и мне это удалось. Тогда я перевернулся на живот и пополз назад к воде. Пальто держало меня. Вскоре пришел Андрей Васильевич, зашел по колено в трясину и протянул весло. Я ухватился за него и дополз до своего напарника. Мы кое-как выбрались на берег. Я был по уши измазан в липкой маслянистой грязи. Зайдя в реку, вымыл сначала сапоги, потом смыл ее с одежды. При этом, конечно, вымок до нитки. Андрей Васильевич дал мне свою телогрейку, завел мотор и мы на ощупь поехали вдоль берега. Вскоре у самой воды показались кусты. Мы причалили, развели костер и просидели у него до рассвета.

Когда чуть рассвело, туман начал рассеиваться. Андрей Василь-евич засобирался домой. Но теперь уже я предложил проплыть с сетью еще раз.

- Не зря же мы провели такую ночь, - сказал я. - Не зря же нас Бог наградил такими муками.

Андрей Васильевич согласился. Отплыв метров тридцать от берега, мы начали распускать сеть. На воде снова засветились белые поплавки. Вскоре сначала в одном, а затем в другом месте они начали нырять. Мы подплыли к сети и вытащили двух муксунов. И вдруг поплавки, громко застучав по воде, стали стремительно уходить в глубину. Мы переглянулись, подумав, что сеть напоролась на корягу. Но коряг в этом месте не было, мы плавали здесь вечером и ни разу не зацепились. И тут в двадцати метрах от нашей лодки возникала фантастическая картина.

Поверхность воды вспучилась, из нее, поднимаясь вертикально, начала выходить громадная рыба. Вода с шумом скатывалась с ее боков и мне показалось, что перед нами неожиданно появилось неведомое чудовище. Рыба на мгновение встала на хвост, не

удержалась и, подняв фонтаны брызг, от которых закачалась лодка, боком упала на воду,  тут же уйдя в глубину. Я сидел на веслах, Андрей Васильевич был на корме. Он истерически крикнул мне: «Греби!», - и, вытянув руки, перегнулся через борт.

Я понял, что он хочет ухватиться за сеть.

В два гребка я очутился около нашей снасти. Андрей Василь-евич схватил сначала один поплавок, затем другой, пока не собрал их в кучу. Рыба снова попыталась подняться над водой, но сеть настолько опутала ее, что ей удалось только высунуть голову. Андрей Васильевич всего одним ловким движением подтянул ее к лодке, подцепил багром, а потом мы еще минут двадцать кряхтели и упирались, пытаясь справиться с добычей. В конце концов нам удалось перекинуть рыбину вместе с сетью через борт в лодку. Это был огромный осетр. Мне никогда не приходилось добывать их и я с удивлением разглядывал его широкую серо-коричневую спину, увенчанную гребенкой острых шипов. Осетр время от времени приоткрывал жабры и я боялся, что он может начать буйствовать, поэтому был готов навалиться на него и придавить к днищу лодки телом. Но буйствовать он не стал, очевидно все еще был в шоке оттого, что оказался вне своей водной стихии. Мы причалили к берегу, выпутали его из сети и направились домой.

Мне страшно хотелось узнать, сколько весит наша добыча. Но дома не было весов и оставалось только измерить его. Длина осетра от кончика носа до хвоста была один метр пятьдесят шесть сантиметров. Так что о весе рыбы можно было только догадываться.

Вскоре пришла жена. В кухне было сумеречно, осетр лежал на полу у печки и, как потом она сказала, сначала ей показалось, что это свернутая палатка. Но тут он раздвинул жабры и жена чуть не упала в обморок. Теперь уже ей почудилось, что у печки лежит какое-то чудовище. В осетре оказалось шесть литров отборной зернистой икры. Андрей Васильевич тут же посолил ее, мы выпили по рюмке и закусили икрой, черпая ее ложками.

Никогда в жизни у меня больше не было такой добычи. Конечно, лов осетра считался незаконным. Но в те годы все жители Севера открыто занимались подобной рыбалкой. И, если сказать честно, никаких угрызений совести за пойманную рыбу я не чувствовал.

Но более всего из всех видов северного промысла мне нравилась заготовка кедровых орехов. За четыре года, которые пришлось прожить в Александровском, два оказались урожайными на них. На заготовку орехов выезжало большинство мужского населения поселка, потом их грызли все от мала до велика. В районном Доме культуры после каждого киносеанса на полу оставался толстый слой ореховой скорлупы. И это несмотря на то, что на входе в кинозал стояли опытные контролерши. Наметанным глазом они безошибочно определяли пацанов с набитыми орехами карманами и заставляли высыпать их на стоящий около двери стол. Но как только в зале гас свет, изо всех его углов тут же раздавался треск разгрызаемой ореховой скорлупы. Я так и не понял, как при столь строгом контроле пацанам удавалось проносить такое количество орехов.

На таежный промысел мы отправились вчетвером - кроме нас с Андреем Васильевичем на своей лодке поехал мой сосед по дому, секретарь парткома нефтеразведочной экспедиции Юрий Гридин. Он перешел из райкома в экспедицию, сменив на этом посту Николая Нестеренко. Четвертым компаньоном была его собака - пушистая, рыжая и очень сообразительная восточносибирская лайка Буян. Кедровник, который знал Андрей Васильевич, находился довольно далеко. Плыть до него пришлось сначала по Оби, потом по глухой извилистой речке с темной водой. На илистых отмелях речки часто встречались копошащиеся в тине чирки и, пока мы добрались до места, настреляли их на хорошую похлебку.

Буян оказался азартной, но невыученной собакой. Как только чирок падал в воду, он перескакивал через борт, хватал его и тащил не к нам в лодку, а к ближайшему берегу. Если бы он не делал этого, мы безо всяких проблем могли подбирать добычу на воде, не останавливая движения. А тут приходилось плыть к берегу, глушить мотор, выбираться на сушу. Гридин пытался урезонить собаку, несколько раз шлепал ее, но это не давало никакого результата. Собака не понимала, за что ее наказывают.

В конце концов мы смирились с этим.

Кедровая тайга показалась мне мрачной. В ней было темно, сыро, огромные кедры поднимались на несколько десятков метров в высоту и я сначала не мог сообразить, как мы будем доставать с них шишки. Однако вопросов задавать не стал, начал вместе с напарниками разгружать лодки. В них кроме палатки, ружей и спальных мешков находилось много разных вещей, которые мы никогда не брали на охоту. Прежде всего два огромных, похожих на носилки, сита. Одно было мелким, другое, наоборот, с очень крупной ячеей. Затем деревянный конусообразный ящик с валиком внутри, утыканном толстыми гвоздями. Ручная пила, топоры и многое другое. Выгрузив вещи, мы первым делом поставили палатку, занесли в нее ружья и провизию.

Буян, как только выскочил из лодки на берег, тут же скрылся в лесу. Вскоре мы услышали его лай. Он лаял громко и отрывисто, явно призывая на подмогу. Я зарядил ружье и пошел на его голос. Буян стоял около кедра и лаял, не сводя глаз с кого-то, кто сидел на высоких ветках. Я осторожно начал пробираться к нему.

И вдруг услышал сначала шум, а затем хлопанье тяжелых крыльев. С кедра снялся огромный глухарь и тут же скрылся за темными деревьями. Я даже не успел поднять ружье. Буян закрутился на месте, подбежал ко мне, вильнул хвостом и снова устремился в лес. Я не знал, что мне делать, но вскоре опять раздался его лай. Я пошел на зов собаки. На этот раз на ветке кедра сидел полосатенький бурундучок. Собака не могла его достать, бурундучок высокомерно смотрел на нее, свесив голову, затем сердито отвернулся и перескочил на более высокую ветку.

Буян, оскорбившись, залился неистовым лаем. Увидев  подмогу в моем лице, он ни за что не хотел отпускать добычу. Мне казалось, что если бы он смог, не раздумывая полез на дерево вслед за бурундуком. Он бросался то к кедру, то ко мне, не понимая, почему я не снимаю с плеча ружье и не стреляю.

Я попытался успокоить его, но Буян не сдавался. Тогда я начал хвалить его и уговаривать пойти поискать другую, более подходящую добычу. Он несколько раз посмотрел мне в глаза, опустил голову и замолк. Я повернулся и пошел к палатке. Буян еще раз бросил недовольный взгляд на бурундука, потом на меня и, отвернувшись, нехотя, поплелся вслед за мной. Он был настолько обижен, что за весь вечер ни разу не подошел ко мне.

Андрей Васильевич, между тем, занялся изготовлением недостающих приспособлений. Выбрал хорошую жердь, затем заставил нас с Гридиным выпилить из упавшего дерева, которых вокруг было немало, увесистый чурбак длиной сантиметров шестьдесят-семьдесят, после чего прикрепил чурбак к жерди. Получился так называемый колот, которым и предстояло сбивать шишки. Мы тут же попробовали его в деле. Приставили жердь к основанию кедра, затем отвели ее верхний конец, на котором находился чурбак, и с силой ударили по стволу. С верхушки кедра на землю, словно град, посыпались шишки.

Я знаю, что многие не одобряют такую заготовку ореха. Колот повреждает кору кедра и тем самым сокращает его жизнь. Но в северных лесах никаким другим способом кедровую шишку не добыть. К тому же повреждение коры чаще всего бывает таким, что невооруженным глазом его нельзя заметить. Больше всего кедр в Западной Сибири страдает не от заготовителей орехов, а от нефтяников, газовиков и лесозаготовителей. Те весь лес сводят подчистую. Ущерб для кедровников от этого в тысячи раз превышает тот, который ему наносят промысловики-таежники.

С одного кедра мы насобирали более мешка шишек. Андрей Васильевич, удовлетворенно крякнув, сказал:

- Пора настраивать крупорушку.

Он прибил конусообразный ящик к дереву, засыпал в него шишки и начал крутить валик. На землю посыпались размолотые шишки. Когда мы пропустили таким образом все, что собрали, Андрей Васильевич приказал нам расстелить брезент и через крупное сито просеять на него размолотую массу. В сите остались чешуя и сердцевинки шишек, а орех вместе с мелким сором оказался на брезенте. Его мы просеяли через частое сито. Мелочь провалилась на землю, в сите остался чистый орех. Из мешка шишек мы получили больше ведра чистого ореха.

Гридин начал тут же теребить чирков, я - разводить костер. Солнце уже давно скрылось за деревьями, на небе появились яркие звезды, бриллиантовое отражение которых засверкало на темной глади реки. Буян лежал недалеко от костра и чутко прислушивался к звукам, доносящимся из тайги. Мне казалось, что мы вернулись на тысячи лет назад в доисторическое время. Темной осенней ночью древние сибиряки наверно вот так же ужинали, расположившись вокруг родового огня. Сколько времени с тех пор протекло, сколько эпох пролетело. А тайга осталась все той же. Она так же кормит людей, дает приют зверью и птице. Не станет тайги, по всей видимости, не станет и нас, сибиряков.

Я протянул руку и приласкал Буяна, почесав у него за ушами. Он ткнулся носом в мою ладонь, потом лизнул ее. Я понял, что он простил меня за то, что сорвал ему охоту.

На следующий день мы пошли колотить шишки. Мы с Гридиным таскали на плече колот, Андрей Васильевич выбирал самые урожайные деревья. Шишки мы относили к палатке и там ссыпали в кучу. Буян все время был с нами, облаивал бурундуков и белок, которые утром появились в лесном массиве. Высоко над нами, перелетая с дерева на дерево и постоянно крича и роняя шишки на землю, мотались растрепанные кедровки. Буян не обращал на них никакого внимания. Но потом он вдруг исчез и вскоре его лай раздался от палатки. Когда я принес туда очередной мешок, увидел, что он сидит около кучи с шишками и лает на двух бурундуков, забравшихся на ветку высокого кедра. По всей видимости, они решили поживиться нашими орехами, но Буян вовремя заметил воришек и шуганул их с кучи. Он снова смотрел на меня, надеясь, что я образумлюсь и начну, наконец-то, стрелять из ружья. Вместо этого я позвал его в лес. В ответ на мой зов Буян не повел и ухом. Он не хотел отойти от шишек даже на один шаг. Два дня он сидел около них, отгоняя бурундуков. Такого бдительного и надежного сторожа мне не приходилось встречать. Когда бурундуки, теряя терпение, спускались по обратной стороне дерева на землю и пытались схватить шишку, чтобы вместе с ней пулей вскочить на кедр, Буян бросался на них, как на самого свирепого врага. Бурундуки бросали шишки и с писком взлетали на дерево. Мне показалось, что за два дня заготовок им так и не удалось ничем поживиться из нашей кучи.

Тайга были притягательна не только для мужчин. У женщин тоже были свои привязанности. Моя жена пристрастилась ходить за ягодами и грибами. Грибы росли сразу за околицей поселка, но человеку всегда кажется, что чем дальше от жилья и дорог, тем богаче таежные места. Однажды они с соседкой забрели в такую глухомань, что никак не могли найти дорогу обратно. При этом у каждой было по полной корзине грибов. Обе выбились из сил, но выбросить грибы, чтобы облегчить себе путь, ни той, ни другой не пришло в голову. Между тем уже наступал вечер и в душу каждой начал закрадываться страх. Потом жена рассказывала:

- Мы сели на поваленное дерево и стали думать, что делать дальше. И вдруг я слышу в отдалении шум вертолета. Через некоторое время в той же стороне снова раздается такой же шум.

Я догадалась: вертолеты возвращаются на ночлег на базу. Значит там находится аэродром.

Женщины пошли на гул вертолетов и вскоре вышли на окраину поселка.

Дня через три в те же места за грибами пошли мы с женой. Со мной она не боялась, потому что я в тайге не блудил никогда. На опушке одной полянки у ямы, вырытой под корнями сосны, она остановилась и сказала:

- Я эту яму помню, мимо нее мы в тот злополучный день проходили несколько раз.

Я посмотрел на яму и обомлел. Ее вырыл медведь. Следы его когтей были отчетливо видны на стенках ямы, а там, где он выбросил землю наружу, виднелись четкие отпечатки огромных лап. Что делал здесь медведь и до кого он добирался, разрывая землю, я не понял, но на всякий случай потянул жену подальше от этого опасного места.

Еще в первый год жизни на Севере я познакомился с охотником-хантом Яковом Прасиным. У него были свои охотничьи

угодья, он построил там три избушки, каждая из которых была на расстоянии дневного перехода от другой. Ранним утром он выходил из первой избушки и, проверяя по дороге капканы, к вечеру добирался до другой. Там ночевал, а на следующий день отправлялся к последней избушке. В тайгу он забирался перед первым снегом и возвращался из нее в конце февраля.

Мы подружились с Прасиным и его женой Лидой, часто бывали в гостях друг у друга и я всегда с удовольствием слушал его таежные рассказы. В отличие от охотников-любителей Прасину не нужно было выдумывать никаких душезахватывающих историй о встречах с таежными обитателями. У него их было столько в реальной жизни, что они с успехом заменяли любую выдумку.

Однажды по первому снегу я напросился с ним в тайгу. Своей собаки у меня не было, поэтому я выпросил у Гридина Буяна.

Утром мы пошли на охоту. Прасин отправился к своим дальним избушкам, чтобы вернуться назад через четыре дня, а я остался на месте, надеясь поохотиться, не уходя далеко от жилья.  Как только Буян увидел в моих руках ружье, заластился, завилял хвостом и потянул меня в тайгу. В одном месте мы наткнулись на след лосей, переходивших ручей. След был довольно свежий, Буян ткнулся в него носом и рванул в глубь тайги, надеясь догнать и остановить зверей. Держать его было бесполезно и я почти на целый день остался без собаки. А без нее ни соболя, ни белки, никакого другого зверя в тайге не добудешь. За целый день мне удалось спугнуть одного глухаря да подстрелить двух рябчиков. В избушке я отеребил их, сварил похлебку и уже собрался ужинать, как вдруг услышал далекий лай. Вскоре у избушки появился Буян. Подойдя к двери, он плюхнулся на бок и даже не попытался встать, когда я вышел посмотреть на него. В погоне за лосями, которых ему так и не удалось найти, он совершенно выбился из сил. Пришлось поделиться с ним ужином и отдать ему одного рябчика.

Среди ночи Буян разбудил меня. Я услышал его лай, открыл глаза и замер, прислушиваясь к тому, что делается за стенами избушки. Но Буян лаял без остервенения, ровно и даже как-то лениво и я понял, что он хочет привлечь мое внимание не к серьезному зверю, а к какой-то лесной мелочи. Я вышел из избушки. Буян кинулся ко мне, затем к стоявшему рядом кедру и, задрав голову, залился звонким, отрывистым лаем. Я подошел к дереву. Но ночь была такой темной, что даже если бы на нем сидел медведь, ничего увидеть все равно бы не удалось. Я вернулся в избушку и попытался уснуть, но Буян пролаял до самого утра.

Когда рассвело, я снова вышел наружу и на одной из веток почти у самой верхушки кедра увидел прижавшегося к стволу колонка. Если бы я отпустил его, Буян никогда не простил бы мне этого. Ведь он караулил зверька всю ночь. Я понимал, что собаку нужно поощрить за старание и выстрелил. Колонок камнем упал на землю. Буян тут же прыгнул на него, прижал лапами и схватил зубами. Я подошел к собаке, похвалил, погладил по голове и протянул к колонку руку. Буян выпустил добычу из пасти.

На четвертый день к вечеру в избушку возвратился Прасин. Его узкие глаза хитро поблескивали, в уголках губ играла лукавая улыбка.

- Ну и как, охотники? - спросил он, стягивая с себя старенький выцветший от дождей и солнца рюкзачишко.

- Как видишь, с голоду не умерли, - ответил я.

- А где соболи? - Его глаза снова хитро блеснули.

- Они все ушли в твою сторону.

- Я тоже так подумал, - серьезно ответил Яков.

За четыре дня он добыл пять соболей, я же не видел ни одного, хотя вне всякого сомнения они в этих местах водились.

И все-таки одного соболя мне добыть удалось. Перед самым возвращением в Александровское мы с Буяном последний раз пошли на охоту. Перед этим выпал небольшой снег и соболиные следы на нем читались особенно четко. Буян принюхивался к ним и бежал дальше, потом вдруг закрутился, остановившись у  кедра и начал лаять. Я подошел к дереву и стал внимательно разглядывать каждую ветку. Я чувствовал, что зверек находится на дереве, но никак не мог увидеть его. Наконец заметил, как высоко в кроне у самого ствола что-то шевельнулось. Словно на мгновение мелькнула и тут же исчезла светлая тень. Я отошел на несколько шагов и увидел, как из-за ствола высунулась и тут же спряталась маленькая мордочка. А Буян, между тем, азартно лаял, подогревая своим лаем азарт и во мне.

Когда я принес соболя в избушку, Прасин положил его на одну ладонь, погладил по шелковистой шерсти другой и сказал:

- В зверопромхозе за такого зверя больше десятки не дадут.

Я понял, что он имел в виду окраску соболя. На севере Томской области обитают соболя так называемого тобольского кряжа. От своих забайкальских собратьев они отличаются светлой, иногда почти палевой окраской. На пушных аукционах такие соболя продаются по самой низкой цене. Для того, чтобы облагородить их, сразу после войны в Томскую область завезли и выпустили в леса черных баргузинских соболей. Они перемешались с местными и мех у их потомства заметно потемнел. Но, несмотря на это, в тайге встречались и чистокровные соболя тобольского кряжа. Один из таких и попался мне. Но я нисколько не жалел об этом.

Я считал, что каждый человек, охотящийся в тайге, должен добыть за свою жизнь хотя бы одного соболя. Я это сделал. Тем более, что больше поохотиться на них мне не удалось...

 

7

Заканчивался четвертый год моего пребывания на Севере.

Я ехал туда с одной целью - набраться впечатлений, чтобы написать новую книгу стихов. Книга была написана. Мало того, на Всероссийском совещании молодых писателей, которое проходило в Москве в марте 1969 года и участником которого я был, ее рекомендовали к изданию. Но новой книге стихов так и не суждено было встретиться с читателями. В Томске не было своего издательства, я отправил рукопись в Барнаул, откуда через пару месяцев получил дипломатичный ответ. В нем говорилось, что рукопись заслуживает издания, но в виду перегруженности плана в Алтайском книжном издательстве она не может быть напечатана. Это письмо за подписью редактора Каролины Саранчи, которую, кстати, я хорошо знал и к которой относился с большим уважением, до сих хранится в моем архиве.

 Надо было определять свою судьбу. Я сказал самому себе: если твою книгу не издали, значит она того не стоит. Значит, выбирай себе новую стезю. В глубине души я ее уже выбрал. Мне понравилась работа собственного корреспондента газеты. Понравилось, что я ни от кого не зависел. Что у меня было время на выбор темы, сбор фактов и обдумывание материала. Что я сам себе планировал всю свою работу. Мне понравились великая стройка и встречи с людьми, от которых зависело будущее огромного края. Я чувствовал, что когда оказывался в их среде, они принимали меня за равного. У меня были прекрасные отношения и с первым секретарем райкома партии Михаилом Андреевичем Матвеевым, и с начальником нефтегазодобывающего управления «Томскнефть» Николаем Филипповичем Мержой, и с управляющим трестом «Томскгазстрой» Геннадием Федоровичем Муравьевым, и с начальником Александровской нефтеразведочной экспедиции Николаем Ивановичем Воронковым, и многими, многими другими. Мне хотелось и дальше писать о таких стройках и таких людях. Кроме того, я мог потихоньку заниматься прозой, о которой мечтал. Я уже написал несколько рассказов и набросал первые страницы повести «Последняя пристань». Прототипом ее главного героя был отец чарышского бакенщика Миши Иконникова, с которым мы много лет дружили, пока я жил в Барнауле.

Я постоянно ездил к нему на рыбалку и охоту. Ловить стерлядь научил меня именно он. В те годы в Чарыше ее было много.

Повесть «Последняя пристань» я закончил в конце семидесятых, но опубликовал ее в журнале «Сибирские огни» в 1983 году. Писалась она долго, потому что для работы над ней недоставало времени. Все силы отнимала газета.

В начале 1972 года мне позвонил из Томска Евгений Вострухов. Поздоровавшись и задав обычный в таких случаях вопрос о том, как идут дела, он спросил:

- У тебя нет никакой интересной информации? В редакции ее требуют каждый день, а в Томске заметных событий происходит не так много.

В тот день энергетики как раз подключали Стрежевой к ЛЭП, которую провели от Нижневартовска. Это, наконец-то, снимало зависимость нефтяников и строителей от многочисленных маленьких и не всегда надежных дизельных электростанций, действовавших в поселке и на промысле. С приходом постоянного энергоснабжения на севере Томской области начиналась совершенно другая жизнь. Я сказал об этом Вострухову.

- Напиши строчек пятьдесят, - попросил он. - Через час я тебе перезвоню.

Я написал. На следующий день моя заметка появилась в «Известиях». Потом я опубликовал в них еще несколько заметок.

И только после этого решился на очерк. Тем было много, но в те времена в «Известиях» более всего ценились материалы на моральные темы. Я написал очерк об отношении людей, живущих на Севере, к природе, которая их окружает. Отослал его Вострухову. Тот, прочитав, сообщил, что очерк понравился. Примерно через месяц его опубликовали в «Известиях». Сначала я не поверил этому, потом почувствовал, что у меня за спиной прорезаются крылышки. Походив несколько дней в восторженном настроении, засел за следующий очерк. И вдруг раздается телефонный звонок из Москвы.

- Это Вторушин? - спросил незнакомый мужской голос.

- Да, - ответил я.

- С вами говорит заведующий отделом корреспондентской сети «Известий» Виктор Кондратьевич Плешевеня. Станислав Васильевич, вы не могли бы прилететь в Москву? Я хочу познакомиться с вами.

- Когда? - еще не понимая случившегося, спросил я.

- На следующей неделе. Но было бы лучше, если бы о вашей поездке знало как можно меньше людей.

- Хорошо, - ответил я. - Я постараюсь сегодня же заказать билет. Вострухов сообщит, когда я вылечу.

О том, что стало причиной для этого звонка, я узнал позже от Геннадия Комракова, который к тому времени работал корреспондентом «Известий» по Ярославской области. Приехав в Москву, он пригласил Плешевеню пообедать в ресторане. В углу ресторана стоял огромный аквариум, в котором плавали карпы. Комраков все время поглядывал на них, а Плешевеня, между тем, рассказывал ему о своих проблемах.

- Ты понимаешь, - говорил он. - ЦК заставляет нас открыть корреспондентский пункт в Тюмени. Своего человека на должность корреспондента там нет. Я перебрал всех наших внештатников и ни на одном не смог остановиться. Тюменская область не похожа ни на какую другую. Там нужен особый человек.

Комраков оторвал взгляд от карпов и сказал:

- У меня есть такой человек. Он, кстати, активно печатается в нашей газете.

- Кто? - спросил Плешевеня.

- Вторушин. Собкор томской областной газеты «Красное знамя».

- Ты можешь за него поручиться? - спросил Плешевеня.

- Как за самого себя, - ответил Комраков.

Он не зря все время смотрел на карпов. Как потом рассказал мне Геннадий, глядя на них, он вспомнил мой рассказ о том, как мы с Андреем Васильевичем поймали осетра. Об этом я поведал ему во время своего приезда в отпуск в Барнаул. На мое счастье Комраков тоже оказался там. И вот теперь, глядя на карпов, он вспомнил обо мне. Воистину человек никогда не знает того, что может с ним случиться завтра. Настроение было, конечно, радостное, потому что догадывался: если в «Известиях» хотят познакомиться со мной, значит я заинтересовал их. Значит, если буду упорно работать, со временем могу оказаться в числе их сотрудников.

В то время в стране было две главных, не похожих одна на другую и постоянно соперничающих между собой газеты. «Правда», являющаяся главным печатным органом ЦК КПСС, и «Известия» - орган Верховного Совета СССР. «Правда» считалась официальной газетой, потому что была близка к руководству партии, в ней печатались все постановления ЦК, ни один ее материал не проходил мимо внимания всевидящего ока

ЦК КПСС. Собственные корреспонденты «Правды» считались представителями ЦК на местах, многие из них не боялись вступать в открытые конфликты с секретарями обкомов. Другим газетам такое не позволялось. «Правду» в то время читала вся страна, ее тираж составлял более десяти миллионов экземпляров.

Газету «Известия», имевшую тоже огромный тираж, читала в основном интеллигенция. Ее материалы отличались очень высоким литературным уровнем, многие журналисты газеты были кумирами читающей публики. Если основными темами «Правды» были государственная и партийная жизнь, великие стройки, проблемы дальнейшего развития страны, то главным героем «Известий» являлся человек с его повседневными заботами и душевными исканиями. Любимыми жанрами «Известий» были очерк и статья на моральную тему. Такие материалы делать всегда трудно, поэтому считалось, что если человека взяли в «Известия», значит его квалификация не нуждается ни в какой дополнительной рекламе. Плохих журналистов в эту газету не брали. Я не чувствовал себя способным конкурировать с лучшими журналистами «Известий», но был убежден, что чем выше требования, тем больше шансов для творческого роста.

Одно смущало - почему Плешевеня сказал, чтобы о моей поездке в Москву знало как можно меньше людей? Эта мысль не давала покоя и вселяла в душе тревогу. Но если заведующий корреспондентской сетью «Известий» предупредил об этом, значит на то имеются какие-то причины.

Самолет прилетел в Москву утром. Прямо с аэродрома я направился на главную улицу столицы, где находилась редакция и уже через десять минут был в кабинете Виктора Кондратьевича Плешевени.

Мы познакомились. Он расспросил откуда я родом, где учился, как давно работаю в газете. Узнав, что я закончил политехнический институт, даже обрадовался.

- Техническое образование - серьезная вещь, - заметил он. - Оно дает человеку основательность. А если к тому же у него есть литературные способности, из такого человека может выйти лучший журналист, чем из того, кто окончил журфак.

Я промолчал, потому что мне казалось, что образование необходимо, но главное, конечно, способности. Если их нет, никакое образование не поможет. Виктор Кондратьевич рассказал мне, что до переезда в столицу работал корреспондентом «Известий» в Белоруссии. Когда предложили должность в Москве, согласился на нее сразу, но по родине до сих пор скучает и при каждом возможном случае старается побывать в Минске.

- А как у вас в Сибири? - спросил он.

- Сибирь - моя родина, - ответил я. - Ее тоже есть за что любить.

- Я вызвал вас сюда, чтобы познакомиться самому и познакомить кое с кем из наших сотрудников, - сказал Плешевеня. - Вы начали у нас активно печататься, поэтому надо, чтобы вас знали в газете.

Я пробыл у Плешевени почти целый день. Он сводил меня в отдел информации, затем в отдел права и морали. Я познакомился с Константином Севриковым, Анатолием Друзенко, Александром Васинским, Василием Давыдченковым и другими журналистами, чьи фамилии часто мелькали на страницах газеты. На следующий день Плешевеня представил меня ответственному секретарю «Известий» Дмитрию Федоровичу Мамлееву. Я много слышал о нем от Комракова, поэтому внимательно разглядывал этого умного, элегантного человека. Мамлеев тоже попросил меня рассказать о себе. А когда я закончил, сказал, глядя в глаза:

- Вы нам нравитесь. Но вы пока мало печатались в нашей газете. Поработайте на «Известия». Сделайте несколько заметных публикаций и мы возьмем вас к себе. - Он сделал паузу, потом спросил: - Может быть вы привезли что-то с собой?

В моем портфеле лежал очерк, который я закончил перед самым отлетом в Москву. Он еще не отлежался и я хотел показать его кому-нибудь из сотрудников «Известий». Хотел выслушать их замечания, чтобы, если нужно, доработать. Но одно дело рядовой сотрудник и совсем другое - ответственный секретарь, являющийся, по сути дела, последней инстанцией при определении судьбы материала корреспондента. Ведь если он забракует его, это надолго отразится на репутации автора. Я посмотрел на Плешевеню, тот опустил глаза.

- Давайте ваш материал, - сказал Мамлеев, понявший, что я приехал в «Известия» не с пустыми руками.

Я достал очерк. Дмитрий Федорович положил его на стол и, чтобы ободрить меня, чуть заметно улыбнулся. Я понял, что аудиенция закончилась, попрощался и вышел из кабинета. Плешевеня остался. Я подождал его в коридоре. Мне показалось, что они с Мамлеевым обсуждают мою дальнейшую судьбу. Так оно и было. Когда Плешевеня вышел из кабинета ответственного секретаря, сказал мне:

- Думаю, вы все поняли. Вы у нас один из главных кандидатов на должность собственного корреспондента. Если придется расставаться с Томской областью, не будете жалеть?

- В России много прекрасных мест, - ответил я. - Работа в «Известиях» компенсирует любую потерю.

- Ну вот и договорились. Возвращайтесь домой и пишите нам. Чем больше напишете, тем быстрее возьмем к себе.

На следующий день я вылетел в Томск. Было это за день или два до первомайских праздников. Аэродром в Александровском, как всегда случалось в эту пору, развезло, поэтому праздники мне пришлось встретить в колпашевской гостинице. Но сразу после них я добрался в Александровское первым самолетом, который отправился туда из Колпашево. Когда приземлились в аэропорту, там уже сидел самолет, прилетевший из Томска. Он привез почту.

Из аэропорта я позвонил жене. Она  с нетерпением ждала результатов моей поездки в Москву, но по телефону ни о чем расспрашивать не стала, побежала с работы домой.

- Ну и как? - спросила она, едва я появился на пороге.

- Сказали, что я им понравился. Но для того, чтобы взять на работу, этого мало. Надо напечатать несколько заметных материалов.

- А это ты видел? - Жена кивнула на стол, где лежало несколько свежих номеров «Известий», которые она принесла с работы.

- Что это? - спросил я.

- Твой материал.

Я взял в руки газету, развернул ее. На третьей полосе почти на четверть страницы под рубрикой «Человек. Коллектив. Общество» красовался мой очерк. Я сел на стул и начал читать его.

В нем не было поправлено ни одной строки. Прочитав, я поднял глаза на жену.

- Когда поедем в Москву? - спросила она.

- Теперь не знаю, - ответил я.

Вскоре мне позвонил Плешевеня.

- Как вы смотрите на то, чтобы переехать в Тюмень? - спросил он. - Мы открываем там новый корреспондентский пункт.

- Смотрю с большой радостью, - ответил я.

- Ну вот и хорошо. В начале июня мы вас вызовем в Москву.

Плешевеня положил трубку. А у меня бешено застучало сердце. Я вдруг до того разволновался, что не мог найти себе места. Мне почему-то стало страшно. В голову все время лез один и тот же вопрос: справлюсь ли? Ведь в «Известиях» работают такие киты журналистики, как Анатолий Аграновский, Татьяна Тэсс и многие другие. Я никак не мог представить себя в их компании. Одно дело время от времени выступать с отдельными материалами и совсем другое стать штатным сотрудником ведущей газеты страны.

Но вскоре мои мысли обрели стройный ход. Зоя Александрова справляется, Комраков стал одним из лучших собкоров, Бог даст, не затеряюсь в «Известиях» и я. Тем более, что работать придется в Тюмени, в которой те же проблемы, что и на севере Томской области. Только еще масштабнее. Ну что ж, значит будет интереснее о них писать.

Плешевеня, как и обещал, вызвал меня в Москву в июне. На этот раз вызов был официальным и я сообщил о нем редактору «Красного знамени» Александру Николаевичу Новоселову. Прежде чем ответить, он немного помедлил, потом сказал:

- Я рад за тебя, Слава. Дай Бог тебе удачи. Я никогда не стоял поперек дороги ни одному своему сотруднику, идущему на повышение. Лети в Москву, я тебя благословляю.

В начале июня на севере Томской области стояло дикое весеннее половодье, а по Москве уже давно гуляло полноценное лето. Редакция заранее заказала мне номер в гостинице «Москва», где любили останавливаться ее корреспонденты. После дальнего перелета я привел себя в порядок, надел галстук и направился на Пушкинскую площадь. В то время на улице Горького, ныне Тверской, было много армян - чистильщиков ботинок. Я прошел мимо одного из них, мимо другого, потом посмотрел на свои туфли и мне показалось, что вакса и сапожная щетка им бы не помешали. Пыль Севера не должна смущать столицу. Я присел на стульчик около чистильщика и через минуту мои туфли блестели настолько, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В «Известиях» я появился с радостным настроением. Плешевеня встретил меня как старого друга.

- Мы решили взять вас на работу собкором, - без предисловия начал он. - По заведенному порядку нам с вами нужно будет обойти всех членов редакционной коллегии. Это может занять несколько дней, но тут уж ничего не поделаешь. Потом члены редколлегии на своем заседании будут утверждать вашу кандидатуру. Если не возникнет серьезных возражений, вас утвердят.

В ответ я только пожал плечами. Если принята такая процедура, значит надо пройти через нее. За три дня я побывал в кабинетах всех членов редакционной коллегии «Известий». Поскольку встречи были формальными, все они выветрились из памяти. Запомнилась только одна - с Анатолием Аграновским. В то время это был один из самых известных журналистов страны. Каждая его публикация встречалась с особым вниманием читателей газеты. Аграновский был довольно высоким сухощавым человеком с гладко зачесанными назад волосами. На нем был тонкий черный свитер, почему-то называвшийся в те времена водолазкой, и темно-серый костюм в еле заметную полосочку. Я буквально впился в него взглядом, потому что мне еще ни разу не приходилось пожимать руку столь известному журналисту. И сразу же у сердца снова возник легкий холодок: не рано ли я рвусь в компанию таких людей? Не опозорюсь ли, не справившись с работой собственного корреспондента «Известий»? Но я попытался тут же подавить все сомнения: жребий брошен, отступать поздно. С уважением относясь к знаменитым, надо не расшаркиваться перед чужим авторитетом, а всеми силами завоевывать свой.

Беседа у Аграновского была короткой. Он спросил о Сибири, о том, как живут люди на Севере, нравится ли мне там и почему нравится? Чем привлекает Север людей? Ведь многие едут туда не только из-за денег. А когда я сказал, что кроме денег человеку важно ощущать причастность к великим делам, иметь работу, которая возвышает тебя, является общественно значимой, Аграновский заметил:

- Куда ни ткнись, все упирается в душу человека. Гармония наступает тогда, когда действия людей совпадают с их душевными порывами.

В этот день я уходил из «Известий» окрыленным. Ни один из членов редколлегии не высказался против моей кандидатуры. Правда, остался главный редактор Лев Николаевич Толкунов, одно слово которого могло в корне изменить ситуацию. Встреча с ним была назначена на следующее утро. Но я понимал, что если бы он возражал против того, чтобы взять меня на работу, никогда не стал назначать такую встречу. Зачем ему тратить время на человека, которого он не намерен делать своим сотрудником?

Вечером я позвонил из гостиницы жене и сказал, что ей надо прощаться с Алексадровским. Моя судьба практически решена и переходу в «Известия» уже ничто не в силах помешать.

Встреча с Толкуновым была назначена на десять утра.

В девять я был у Плешевени. Мне показалось, что он не заметил меня, когда я вошел к нему в кабинет. Виктор Кондратьевич сначала перебрал на столе какие-то бумаги, потом кому-то позвонил и только после этого кивнул в мою сторону и предложил сесть. Мне сразу не понравилось его поведение. Почему-то подумалось, что встреча с Толкуновым не состоится. Но, честно говоря, ничего трагического в этом я не видел. Главного редактора «Известий» могли вызвать в ЦК, Совет Министров, на встречу с каким-нибудь иностранным государственным деятелем, прибывшим накануне в Москву. Но почему тогда таким растерянным выглядит заведующий отделом корреспондентской сети?

Плешевеня понимал, что мне будет непросто перенести то, что он скажет. Поэтому оттягивал, как мог, главную для меня новость. Я уже почувствовал неладное и с тревогой смотрел на него. Наконец, он повернулся ко мне и глухо, словно нехотя, произнес:

- Неприятная новость, Станислав. Вчера вечером Толкунов звонил в Томск Лигачеву. У нас так принято. Когда мы берем на работу человека из областной газеты, Толкунов всегда звонит в обком и сообщает первому секретарю. Как правило, на это никогда не бывает никаких возражений. Но Лигачев не отпустил тебя. Сказал, что у обкома на Вторушина свои виды.

Я почувствовал, что у меня останавливается сердце. Ведь судьба может не предоставить второго случая попасть в центральную газету. Растерянно глядя на Плешевеню, я спросил:

- Ну и что же мне теперь делать?

- Лететь в Томск, - сказал он. - И попытаться спокойно, без скандала уволиться из «Красного знамени».

- А если на это потребуется время? Ведь Тюмень ждать не будет.

- У нас может освободиться другое место.

Я понял, что если возвращусь в Томск, путь в «Известия» будет для меня закрыт еще, как минимум, на год. А, может, и больше.

- Не отчаивайся, - подбадривал меня Плешевеня. - Возвращайся к себе на Север и пиши для нас. Главное, не давай о себе забыть. Покажи характер. И я ручаюсь, ты будешь работать в «Известиях». Ты нам нравишься. 

Мы попрощались и у меня возникло предчувствие, что это навсегда. Я пытался понять логику Томского обкома партии и не мог. Зачем я ему? Какие виды могут быть у партийного комитета на собственного корреспондента областной газеты? В памяти сразу всплыла история управляющего трестом «Томскгазстрой» Геннадия Муравьева. Трест подчинялся Главтюменнефтегазстрою, в котором Муравьев был на очень хорошем счету. Главного инженера главка Юрия Петровича Баталина взяли из Тюмени в Москву на должность заместителя министра строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности. Вместо себя Баталин порекомендовал взять в главк Муравьева. Но Лигачев не отпустил его. Мне было жаль Муравьева, с которым у меня были дружеские отношения. Но в глубине души я считал, что Лигачев поступил правильно. Зачем отдавать хорошие кадры в другую область, если они нужны у себя?

И вот теперь то же самое коснулось меня. Но я не претендовал ни на какую аппаратную должность в Томской области. Я считал себя творческим человеком и главную свою задачу видел в том, чтобы писать в газету хорошие материалы. И совершенно естественно, что чем выше уровень газеты, тем должен быть выше уровень этих материалов. Творчески расти, можно только поднимаясь со ступеньки на ступеньку. В областной газете возможности для такого роста имеют свой предел. Почему же мне не разрешили сделать следующий шаг? Эти мысли не давали покоя, с ними я, попрощавшись с Плешевеней, направился в гостиницу. Надо было заказать билет на самолет до Томска и позвонить жене. Она ждет-не дождется моего звонка.

Я так задумался, что у дверей гостиницы чуть не налетел на собкора ТАСС по Томской области Костю Мирошниченко, с которым мы были знакомы весьма поверхностно. Но когда в дальнем городе встречаются два даже малознакомых земляка, их нередко охватывают чуть ли не родственные чувства. Костя уже где-то прослышал, что меня берут в «Известия» и поэтому сразу признал за новоиспеченного коллегу.

- Старик, это дело надо обмыть, - решительно сказал Костя. - Давай возьмем бутылку и пойдем на Красную площадь.

Костя уже был под хмельком и ему требовался компаньон.

Я находился в таком нервном напряжении, что хороший глоток водки мне может быть и не помешал бы. Но для этих целей Костя был самым неподходящим человеком. Все, с кем он начинал пить, обязательно попадали в скверную историю.

Когда его из сотрудников областной молодежной газеты назначили собкором ТАСС, он пришел обмывать свою новую должность к собкору «Комсомолки» по Томской области Владимиру Копылову. Был поздний зимний вечер. Они выпили и Копылов пошел провожать Костю на троллейбусную остановку. На улице стоял жуткий холод, а троллейбуса все не было и не было. Остановка располагалась рядом с гастрономом. Костя предложил сбегать туда и взять бутылку красного. Копылов согласился. Они купили большую бутылку вермута, зашли за угол и начали пить вино прямо из горлышка. Первым приложился Костя. Опорожнив бутылку наполовину, он передал ее Копылову. Но едва тот успел приложить горлышко к губам, как услышал над самым ухом пронзительный милицейский свисток. Находиться пьяным в общественном месте, да еще на глазах у всех распивать спиртные напитки в то время не разрешалось. Копылова забрали и отвезли в вытрезвитель. Мирошниченко тем временем словно сквозь землю провалился. Милиция сколько не искала, так и не смогла найти его. Утром Лигачеву доложили, что в вытрезвитель попал собственный корреспондент «Комсомольской правды» по Томской области Владимир Копылов.

На следующий день Мирошниченко пришел обмывать свое назначение в газету «Красное знамя». Был уже поздний вечер, в редакции находился только дежурный по номеру. Им оказался заведующий отделом партийной жизни Володя Якушев. Номер уже был готов и Якушев ждал, когда его принесут из типографии, чтобы подписать в печать. Костя вытащил из кармана бутылку коньяка и положил на стол две конфетки. Якушев попытался отказаться, но Костя был так настойчив, что бутылку пришлось распить. А газету все не несли. Мирошниченко сбегал в гастроном за другой бутылкой. Выпили и ее и снова закусили двумя конфетками. В это время принесли газету. Якушев поставил на ней свою подпись и они вместе с Костей направились домой. На улице начался буран и друзья решили остановить попутную машину, чтобы побыстрее добраться до дому. Но машины мчались не останавливаясь. Наконец, одна затормозила. Машина оказалась милицейской. Якушева тут же посадили в нее и, как и Копылова, отвезли в вытрезвитель. Мирошниченко перескочил ближайший забор, упал в глубокий снег и милиция опять не нашла его. А на утро на стол Лигачева легло новое донесение, в котором сообщалось, что в вытрезвитель попал заведующий отделом партийной жизни «Красного знамени». Этого было уже через край.

Все собкоры стояли на учете в партийной организации «Красного знамени». Рассерженный Лигачев вызвал к себе его редактора Новоселова, велел собрать партийное собрание и исключить запивших журналистов из партии в назидание остальным. Александру Николаевичу не оставалось ничего другого, как подчиниться. Хотя понимал, что исключение сразу же будет означать для обоих одновременное увольнение с работы.

В любом коллективе всегда есть люди, готовые услужить начальству. Нашлись такие и в «Красном знамени». Едва началось собрание, они стали клеймить своих товарищей по перу, с которыми, между прочим, до этого бывали на многих застольях и выпили не одну бутылку, самыми нехорошими словами и внесли предложение исключить их из партии. Другие жалели попавших в беду, но предложение об исключении поддержали. Новоселов сидел в стороне и угрюмо молчал. Когда высказались все, он поднялся со своего места и сказал, что полностью согласен с выступавшими: оба журналиста совершили недостойный поступок и потому заслуживают самой суровой кары. Но почему речь должна идти сразу об исключении из партии, спросил он, обводя всех своим строгим взглядом. Есть ведь и другие меры наказания. Например, строгий выговор с занесением в учетную карточку. Но здесь опять встает вопрос, почему именно с занесением? Ведь всем известно, что до этого ни тот, ни другой не совершили ни одного проступка. Может быть, стоит ограничиться просто выговором без всяких занесений? Он снова обвел взглядом всех, кто пришел на собрание. И те, кто минуту назад ратовал за исключение, закивали головами. Ребята были спасены. Выговор без занесения в учетную карточку увольнением не грозил.

Когда Лигачеву доложили о результатах собрания, он только пожал плечами:

- Если партийная организация решила ограничиться такими мерами, значит на это есть причины. У нас нет никаких поводов пересматривать решение собрания.

Я думаю, что в глубине души он не хотел самого сурового наказания для журналистов. Ему надо было дать им понять, что вести себя следует более осмотрительно. Журналист на виду, за каждым его движением следят многие люди и любой недостойный шаг отражается как на нем самом, так и на авторитете печатного органа, в котором тот работает.

Глядя на Костю Мирошниченко, я тут же вспомнил все истории, связанные с ним, и идти на Красную площадь отказался. Зато подумал, что надо быстрее возвращаться в Томск и обращаться за помощью к Александру Николаевичу Новоселову. Может быть, он что-то посоветует мне в моей ситуации. Он человек мудрый, к тому же член бюро обкома и там, где дело касается журналистов, Лигачев всегда прислушивается к его мнению.

Но едва я вошел в свой гостиничный номер, как раздался телефонный звонок. Я взял трубку. Звонил заведующий организационным отделом Томского обкома партии Вологдин.

- Вы что это ходите по Москве и нанимаетесь на работу? - безо всяких предисловий строго спросил он. - Вы пока еще на учете в нашей партийной организации.

Вологдин был и старше меня, и опытнее, да и говорил безо всякого зла, но меня его слова полосонули по сердцу.

- В «Известия» не нанимаются, - сухо сказал я. - В «Известия» приглашают.

- Не уезжайте никуда из Москвы, - уже мягче произнес Вологдин. - Ваши документы сегодня направлены в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Через пару дней позвоните туда. Если с ними все в порядке, сходите на собеседование. Обком решил послать вас на учебу на отделение журналистики.

На этом разговор закончился. Я посидел немного, стараясь осмыслить перемены, случившиеся в моей судьбе, потом снял телефонную трубку и позвонил жене.

- Когда уезжаем в Тюмень? - услышав мой голос, спросила она.

- Уезжаем скоро, но не в Тюмень, - ответил я.

- А куда? - жене не терпелось поскорее расстаться с Александровском. Север уже начал выматывать ее.

- В Москву, - ответил я.

- Почему в Москву? - спросила жена дрогнувшим голосом.

- Меня направляют учиться в Высшую партийную школу.

Жена заплакала. Все, к чему стремилась она в последнее время, рухнуло в один момент. Я попытался ее успокоить, начал говорить, что пожить два года в Москве многие посчитали бы за счастье, но на нее не действовали никакие утешения. С тяжелым сердцем я положил трубку.

Через два дня я позвонил в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Мне сказали, что мои документы уже находятся у них и назначили время для собеседования. В назначенный час я приехал на Миусскую площадь, где находилась партийная школа, прошел в здание главного корпуса, которое выглядело весьма основательно и сразу понравилось мне. Собеседование носило формальный характер. Меня расспросили о работе, о том, где и что закончил и почему надумал учиться в ВПШ. Я не стал говорить, что об этом-то как раз и не думал. Вместо этого сказал, что поскольку имею техническое образование, в моей журналистской практике не хватает гуманитарных знаний. После этого меня зачислили на первый курс отделения журналистики. Выходя из здания, я подумал: а, может, учеба это благо? Может, надо не ворчать на Лигачева, а поблагодарить его за то, что предоставил такую возможность? Но ответа на этот вопрос в тот момент у меня не было. Он пришел через два года, после того, как я получил второй диплом о высшем образовании.

 

8

Первого сентября начались занятия в Высшей партийной школе. Вместе с женой и сыном мы прилетели в Москву двадцатого августа. У меня было место в общежитии, семьям слушателей селиться в нем не разрешали. Надо было найти жилье и попытаться устроиться на работу жене. Никаких знакомых, кроме заведующего отделом корреспондентской сети «Известий», в столице у меня не было. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю этого человека. Виктор Кондратьевич Плешевеня помог устроиться нам в гостиницу «Минск», от которой было недалеко и до «Известий», и до Высшей партийной школы.

Мы стали тыкаться по всем адресам, где была хотя бы малейшая надежда снять комнату. Но в Москве этого сделать не удалось. Комната нашлась только в Жуковском, до которого из центра Москвы приходилось добираться на электричке не менее часа. А потом еще от вокзала ехать на автобусе до квартиры. Но мы были рады и этому, тем более, что жене удалось получить в Жуковском временную прописку, дающую право на работу в Москве.

У жены было рекомендательное письмо начальника Томского областного агентства «Союзпечать» к своему московскому коллеге. Она пошла с ним в московское городское агентство. Самое большее, на что она рассчитывала - получить место инструктора. Каково же было ее удивление, когда ей предложили должность заместителя начальника одного из крупнейших в Москве межрайонных агентств «Союзпечати». Жена, не раздумывая, согласилась. Я посчитал это авантюрой, но она прекрасно справилась со своей новой работой и когда мы уезжали из Москвы, коллектив «Союзпечати» очень тепло прощался с ней.

С семьей я проводил только выходные дни. Все остальное время был занят на лекциях в Высшей партийной школе. Заодно присматривался к слушателям. Основную их массу составляли партийные работники среднего звена, редакторы районных газет, сотрудники областных и республиканских средств массовой информации.

Среди слушателей Высшей партийной школы было немало иностранцев, в основном представителей братских социалистических стран. Но были и представители Африки, в частности, Демократической Республики Конго, Демократического Йемена и других государств, ориентирующихся на социалистический путь развития. Для того, чтобы иностранцы быстрее освоили русский язык, их селили с русскими. Мне в напарники по общежитию достался немец Уве Рубин.

Я десять лет изучал немецкий язык. Шесть лет в школе и четыре года в институте. Но когда на пороге появился Уве и, протянув руку, сказал: «Здравствуй», я надолго застыл в немой паузе, пока не вспомнил, что по-немецки здравствуй означает: «Guten tag».

Уве оказался компанейским, доброжелательным парнем и мы с ним быстро подружились. Рассказал, что до поездки на учебу в Москву работал на химическом комбинате в городе Лейне. Женат. Жену зовут Бригита, а сына Михал. На зимние каникулы они собираются приехать к нему в Москву. Мы договорились с Уве, что я буду разговаривать с ним на немецком, а он со мной на русском. Для того, чтобы лучше вспомнить немецкий, я пошел на факультативные занятия. Вообще надо сказать, что условия для учебы в ВПШ были практически идеальными. В школе имелась прекрасная библиотека, занятия вели очень квалифицированные преподаватели. Особенно я любил лекции по философии. К сожалению, я забыл имя профессора, который их читал, помню только, что это был пожилой человек, в ВПШ он пришел из какой-то военной академии. Он начинал свои лекции, как только перешагивал порог аудитории. И пока шел к кафедре, полностью овладевал вниманием слушателей. Он прекрасно знал Платона и Аристотеля, Спинозу и Шопенгауэра, Канта и Фейербаха, всю русскую и современную философию и, кроме того, имел талант великолепного рассказчика, и на его лекциях аудитория всегда была забита до отказа. В ВПШ было немало и других прекрасных преподавателей. Но это так, кстати. Начав заниматься немецким, я уже через месяц-другой довольно прилично начал объясняться на нем с Уве. А еще немного погодя его друзья перестали откровенничать с ним в моем присутствии. Догадались, что я понимаю практически все, о чем они говорят.

Я с интересом наблюдал за немцами. Они отличались от нас не только языком, но и привычками. Это были люди другой культуры. Если они собирались выпить, а в комнате не оказывалось дощечки, на которой режут хлеб, Уве спускался с девятого этажа на первый, чтобы одолжить ее у знакомого немца. Для нас же не составляло труда порезать хлеб и колбасу на обычной бумаге. Когда Уве заболевал (а такое за время учебы случалось с ним несколько раз), он обязательно надевал толстый махровый халат и, вытянув ноги, лежал в нем на кровати поверх одеяла. Я, как мог, ухаживал за ним. С тяжелого похмелья (и это случалось с ним несколько раз) он тоже ходил в халате.

Пили немцы только после того, как плотно поедят. При этом никогда не закусывали. Очевидно считали, что если выпиваешь на полный желудок, меньше опьянеешь. Но пьянели они точно так же, как мы, только больше нас болели с похмелья. И тут уж им было не до учебы и тем более не до развлечений.

На зимние каникулы к Уве приехали жена с сыном. Мне к этому времени уже удалось переселить семью из Жуковского в Москву. В районе Кунцево мы на вполне терпимых условиях сняли двухкомнатную квартиру. В общежитии я теперь ночевал редко, но днем всегда находился в нем, потому что там было удобнее готовиться к занятиям. Поэтому я без раздумий уступил на две недели комнату Уве и его семье, чему он был несказанно рад.

Сын Уве Михал был примерно одного возраста с моим сыном и они быстро нашли общий язык. Тем более, что мой сын в школе тоже изучал немецкий. Жена, уже хорошо освоившаяся к тому времени в Москве, решила показать нашу столицу Бригите и Михалу. Она сводила их в цирк на Ленинских горах, затем мы пригласили всю семью Рубинов на свою кунцевскую квартиру и угостили сибирскими пельменями, которые им очень понравились. Но не у всех моих сокурсников складывались с немцами такие отношения.

В одной группе со мной учился парень из Волгограда. К нему поселили немца по имени Клаус. Он сразу же без всяких видимых причин стал раздражать моего сокурсника. Однажды вечером они выпили и разговорились. И Клаус начал рассказывать о том, что он вырос без отца.

- Он ушел от вас к другой семье? - нахмурившись, спросил Николай.

- Нет, он погиб на войне, когда я был еще совсем маленьким, - сказал Клаус и тут же спросил: - Скажи, у вас в Волго-граде нет немецкого кладбища?

- А почему ты спрашиваешь?

- Мой отец погиб у вас под Сталинградом.

- Так это он расстреливал наших детей? Это он убивал наших отцов и разрушал наш город? - не помня себя от ярости, закричал подвыпивший Николай.

Он схватил Клауса за грудки и стал трясти его, требуя ответа. Клаус начал сопротивляться. Озверевший Николай въехал ему кулаком в ухо. Клаус ответил. В общежитии началась драка. Пострадали оба, но немцу досталось больше. В Высшей партийной школе возник серьезный международный скандал. За пьянку и связанную с ней драку надо было отчислять обоих нарушителей, чего в школе никогда не было. Выручили сами нарушители. У них хватило благоразумия помириться и объявить об этом руководству. Драку оставили без последствий, но драчунов расселили по разным корпусам. В общем-то, долю вины за это несло и руководство школы. Прежде, чем определять, кого с кем селить, надо было думать. Не требовалось большого ума, чтобы понять: у коренного сталинградца всегда могут возникнуть вопросы к немцу. Тем более, что отец Николая погиб, защищая свой родной город. Обиды, нанесенные одним народом другому, могут сохраняться в течение многих поколений. В связи с этим мне всегда вспоминаются слова поэта-сибиряка Василия Федорова:

Милый мой, не стоит удивляться -

Деды наши по нужде, поверь,

Пили столько, что опохмеляться

Внукам их приходится теперь.

Дела, содеянные отцами и дедами, могут болезненно отзываться на детях и внуках.

Учеба в ВПШ нисколько не мешала сотрудничеству с газетами. Я постоянно публиковался в «Московской правде», делая для нее репортажи со столичных предприятий, частенько заходил в «Известия». Меня там помнили и относились хорошо, но для «Известий» нужны были материалы не из Москвы, а с периферии. Пользуясь томскими блокнотами, я написал для «Известий» еще один очерк, который тоже был напечатан, но ничего более из старого багажа выжать не удалось. Надо было думать над серьезной темой и ехать куда-то в командировку, но серьезные темы рождаются у газетчика не каждый день.

И тут случай свел меня с «Советской Россией». Я познакомился с одним из ее сотрудников и он предложил мне командировку на мой родной Томский север. У этой газеты не было в Томске собкора и материалы из области появлялись на ее страницах лишь время от времени. Я с радостью согласился. Командировка состоялась в конце января, когда на Севере стояли жуткие морозы. Но Стрежевой строился, буровики трудились не покладая рук, нефтяники осваивали новые месторождения. Я побывал в городе и на нефтяном промысле, залетел в Александровское к своим старым знакомым. Яша Прасин рассказал, что по первому снегу около одной из охотничьих избушек его чуть не задрал медведь, но ему все-таки удалось застрелить зверя.

- Если хочешь, я могу подарить тебе его шкуру, - без всякого сожаления сказал Прасин. - Она лежит на чердаке и я не знаю, что с ней делать.

У меня тут же мелькнула мысль привезти эту шкуру Уве.

В Германии медведи имеются только в зоопарках и шкура несомненно будет представлять экзотическую редкость.

- Неси, - сказал я. - Посмотрим, что это за шкура.

Яков слазил за ней на чердак, она была пыльной, невыделанной и гремела, как жесть. Но самым неприятным было то, что от нее сильно пахло не то псиной, не то еще каким-то резким нехорошим запахом. Мы аккуратно свернули ее, упаковали в полиэтилен, а потом еще в холщовый мешок и таким образом мне удалось провезти ее в самолете. Когда в Москве я вытряхнул из мешка медвежью шкуру к ногам Уве, он был потрясен. На неприятный запах даже не обратил внимания. Шкура оказалась для него таким подарком, о котором не мог мечтать ни один немец. Уве долго тряс мою руку, обнял, потом сходил к своей тумбочке и достал глиняную бутылку прекрасной, немного пахнущей можжевельником немецкой водки, которую мы тут же выпили. После каникул Уве рассказывал мне, что дома он выделал шкуру, повесил на стене и к нему ходил ее смотреть весь город.

Для «Советской России» я привез из командировки репортаж и очерк. Оба этих материала не вызвали в редакции никаких замечаний и вскоре были опубликованы. Репортаж на первой полосе, очерк - на второй. Я, конечно, был очень рад этим публикациям, потому что они обогащали опытом работы в большой газете и придавали уверенности.

Руководство факультета журналистики с одобрением относилось к слушателям, сотрудничающим с центральной прессой. Оно делало для них немало поблажек. Отпускало в командировки, засчитывало публикации вместо курсовых работ, иногда закрывало глаза на пропуск занятий. Слушатели были людьми взрослыми и ответственными и никогда не злоупотребляли этим доверием. Правда, был у нас один грузин, работавший до учебы не то на Кутаисском, не то на Тбилисском телевидении. Он всегда был занят какими-то своими делами и в аудиториях ВПШ появлялся редко. И когда ему начинали выговаривать за это, он, нахмурив брови, отвечал:

- А вот я возьму и не приду получать диплом. Что вы тогда будете с ним делать?

Диплом ему, конечно, могли и не выдать, но не сделали этого, не желая портить человеку дальнейшую жизнь.

Я старался не подводить руководство факультета и посещал все занятия. Тем более, что на них можно было услышать немало интересного. Нам преподавали такие дисциплины, как государство и право, международное коммунистическое и рабочее движение, теория конвергенции и наиболее важные течения в современной философии. Конечно, мы изучали и труды классиков марксизма-ленинизма. В том числе и Ленина. Но обучение это велось не по учебникам (их в ВПШ не очень чтили), а по первоисточникам. А, как известно, в первоисточнике можно открыть для себя такое, о чем никогда не прочтешь ни в одном учебнике.

Но особенно я любил занятия по журналистике. Читать лекции к нам приходили самые известные журналисты того времени. Курс репортера, например, вел Евгений Рябчиков. О работе представителя центральной газеты за рубежом рассказывал только что вернувшийся из длительной командировки в Японию и написавший удивительную книгу об этой стране «Ветка сакуры» корреспондент «Правды» Всеволод Овчинников. Опытом своей работы в «Известиях» делился Анатолий Аграновский. Общение с этими людьми необыкновенно обогащало того, кто к этому стремился. Лекции не были академическими, на них задавалось много вопросов, на которые давались откровенные ответы.

Я старался не пропустить ни одной подобной лекции.

Для слушателей ВПШ была задействована огромная культурная программа. Они могли приобрести билеты практически во все театры, картинные галереи, на все выставки. Мы с женой и сыном неоднократно побывали в Большом и Малом театрах, театрах Вахтангова, на Таганке, Моссовета, Сатиры, Советской Армии, на Малой Бронной. Но больше всего я полюбил театр им. Ермоловой.

И не только за то, что в нем играли такие прекрасные актеры, как Владимир Андреев, Станислав Любшин, Евгений Медведев и целый ряд других, но и за то, что в нем шел весь репертуар Александра Вампилова. Когда мы с женой впервые посмотрели спектакль

«Прошлым летом в Чулимске», были потрясены. После него мы посчитали для себя просто обязанными сходить на спектакли «Старший сын» и «Утиная охота». Потом мы неоднократно смотрели постановки других театров по пьесам Вампилова, но ни одна из них не шла в сравнение с тем, как это ставил театр Ермоловой. Правда, должен оговориться, я не видел эти пьесы в постановке ленинград-ских театров. Там, говорят, они тоже были поставлены блестяще.

В те же годы из Египта в Москву привезли выставку сокровищ гробницы Тутанхамона. По этому поводу в культурных слоях столицы царил огромный ажиотаж, но нам удалось попасть и на нее. Как и на выставку в том же Пушкинском музее «Моны Лизы» Леонардо да Винчи. Правда, мне эту картину увидеть не удалось, но зато в музее побывали жена с сыном. Живя в Москве, я не раз с благодарностью вспоминал Егора Кузьмича Лигачева, давшего прекрасную возможность окунуться в культурный мир столицы.

Первый год учебы пролетел незаметно. После летней сессии слушатели разъехались по своим домам. Мне ехать было некуда, поэтому я решил слетать в командировку, в которой можно было бы и отдохнуть, и написать интересный материал. Ни в «Известиях», ни в «Советской России» такой возможности, конечно, не было. Там нельзя было собирать интересный материал и одновременно отдыхать. В этих газетах надо было заниматься чем-то одним. Поэтому я направился в располагавшуюся на Чистых Прудах редакцию журнала «Турист». Это было красивое, хорошо иллюстрированное цветное издание. Мне посоветовал туда обратиться московский знакомый. В «Туристе» меня встретили всего одним вопросом: «Куда бы вы хотели поехать?» Я ответил, что мне хочется слетать на Байкал. Через десять минут в моих руках было командировочное удостоверение и причитающиеся к нему деньги.

Побывать на Байкале было давней моей мечтой, но отправился я туда не только поэтому. В Улан-Удэ жил Анатолий Соколов, работавший корреспондентом «Правды» по Бурятии и Читинской области. Мы уже несколько лет не виделись и я давно вынашивал мысль навестить своего старого барнаульского приятеля. Купив билет до Улан-Удэ, я позвонил Соколову. Он обрадовался звонку и пообещал встретить на аэродроме. Вылетев из Москвы вечером, утром я был в Улан-Удэ. Соколов, как и обещал, встретил меня в аэропорту.

Чтобы добраться до города, нам пришлось ехать по старенькому, все время  громыхавшему мосту через реку Селенга. Она была настолько многоводной, что вода доставала почти до настила моста.

- А мне казалось, что Селенга не такая уж и большая река, - заметил я, глядя на несущийся за перилами бурлящий шальной поток, готовый смыть все, что неожиданно вставало на его пути.

- В Бурятии страшное наводнение, - ответил Соколов. - Затопило поля и покосы. Если не поможет Москва, республике придется туго. Два дня назад я передал в «Правду» статью об этом.

Соколов ни за что не хотел, чтобы я жил в гостинице. Он выделил мне комнату в своей квартире, его жена Инна накрыла на стол и мы почти целый день проговорили об Алтае, о Сибири, о Москве. Проработав несколько лет собкором «Правды» по Алтайскому краю, Анатолий переехал в Москву, где ему предложили место в отделе партийной жизни и дали хорошую квартиру недалеко от центра города. Но московская жизнь показалась слишком однообразной и он снова попросился на собкоровские хлеба.

В редакции сказали, что он может вернуться в собкоры лишь при условии, что сдаст свою московскую квартиру. Соколов, не раздумывая, согласился. Так он опять оказался вдали от столицы. Многие считали это большой ошибкой, а я одобрял его поступок, искренне считая, что московская жизнь может устроить далеко не каждого. В ней есть свои достоинства, но нет того, чем отличается от нее периферийный город - реки, чистого воздуха, широкой и вольной природы. Бурятия очень красивая республика, в ней есть и реки, и прекрасные долины, и тайга, и главное - Байкал. Она наверняка напоминала Анатолию Горный Алтай, в котором он много лет работал собкором  «Алтайской правды»...

На следующее утро я встретился с председателем республиканского комитета по туризму. Договорились, что я побываю на Байкале, на туристической базе Максимиха, а потом проеду по местам ссылки декабристов  в Новоселенгинск и Кяхту.

В Максимиху мы поехали вместе с Соколовым. Туристическая база оказалась бедной и необустроенной, но все это выглядело незначительной мелочью по сравнению с Байкалом. Он уходил за горизонт, мерно дыша и неторопливо поигрывая мускулами покатых волн. С легким шипением они накатывались на песчаный берег и отходили обратно. Байкал успокаивал, словно говоря, что все в жизни, кроме этих волн и солнца над ними, не более, чем суета сует. Окончится вражда народов, исчезнут людские страдания, может быть исчезнут и сами люди, а волны и солнце останутся все такими же.

Я долго стоял на берегу Байкала, разглядывая песчинки и мелкие камешки, проступающие из глубины сквозь чистую воду, и невольно размышлял о вечном. И с горечью думал о том, что таких мест, как это прекрасное озеро, в нашей стране практически не осталось. Потом достал монету и бросил в воду. По по-верью это означало, что я снова должен буду вернуться сюда. Забегая вперед скажу, что после этого мне действительно еще не раз удалось побывать в Бурятии.

Вечером инструктор туристической базы Михаил Жигжитов, кстати сказать, оказавшийся сыном известного в Бурятии охотника и писателя, устроил на берегу озера костер и угостил нас приготовленном на рожне байкальским омулем. Мы смотрели на хрустальные звезды, рассыпавшиеся по всему небу, на лунную дорожку, бегущую по неторопливым волнам, на отблески костра на воде и чувствовали такое умиротворение, которое редко посещает человека. Мы как бы попали в другое время и другую жизнь. Мне показалось, что именно эти мгновения и составляют главное в нашем бытии. Обо всем этом я потом написал в своем репортаже.

Затем была поездка в Новоселенгинск, где отбывали ссылку декабристы, самым знаменитым из которых являлся Николай Бестужев, и Кяхту - маленький пыльный городок на границе с Монголией. В середине XIX века через него велась почти вся  торговля России с этой страной и Китаем. Главное впечатление от этой поездки было не слишком оптимистичным. Мне показалось, что со времен декабристов за сто с лишним лет в этих краях почти ничего не изменилось.

На пути из Бурятии в Москву мне выпало приключение, память о котором осталась на всю жизнь. Рейс обслуживал самолет ИЛ-18, самый надежный за всю историю гражданской авиации в нашей стране. Я не помню ни одного случая катастрофы этого самолета по технической причине. Не доверяя памяти, спросил знакомого пилота, летавшего более тридцати лет, и он тоже не припомнил ничего подобного. В надежности машины мне пришлось убедиться и во время возвращения из командировки.

По пути из Улан-Удэ в Москву самолету предстояла посадка и дозаправка топливом в Новосибирске. Из сибирской столицы мы взлетели ночью. Я смотрел в иллюминатор на таявшие под крылом огни огромного города и, вспоминая командировку, думал о том, как велика наша страна и как много в ней прекрасных мест, в которые хочется возвращаться всю жизнь. Мне настолько понравились Байкал и Бурятия, что я дал себе слово обязательно побывать там еще хотя бы один раз.

Вскоре стюардессы принесли пассажирам ужин, но есть не хотелось, я выпил только стакан минеральной воды и приготовился дремать оставшуюся часть полета. Пассажиры, закончив трапезу, каждый на свой манер тоже начали устраиваться спать. И вдруг по проходу самолета забегали стюардессы. Мое кресло было над самым крылом. Я посмотрел в иллюминатор и мне показалось, что ближайший к фюзеляжу винт не вращается. Когда появлялась вспышка проблескового маячка, вместо винта дальнего мотора был виден широкий круг. А ближний винт застыл. Я обратил внимание, что пассажиры с противоположного ряда кресел тоже выглядывают в иллюминатор. И почти тут же на сигнальном табло загорелась надпись: «Внимание! Застегнуть ремни!» Стюардессы снова забегали по самолету, проверяя, все ли пассажиры успели пристегнуться. Вслед за вспыхнувшей надписью раздался голос командира экипажа, сообщившего нам, что по техническим причинам самолет идет на вынужденную посадку в аэропорту города Свердловска (ныне Екатеринбург). Позади моего кресла раздался скрипучий голос:

- Я же говорил, что с мотором что-то случилось. Ты видела, какое пламя выбивалось из-под крыла?

Я не стал оборачиваться, чтобы не видеть лица своего соседа. Тем более, что стюардесса начала объяснять пассажирам, как надо вести себя во время посадки. Мне запомнилось только то, что надо было обхватить голову руками и уткнуться лицом в колени.

Вскоре впереди показались огни взлетной полосы и наш самолет коснулся колесами бетона. Аэродромные служащие подкатили трап, подталкивая друг друга, мы начали выходить наружу. Все озирались, не понимая, что случилось. Вдоль всего летного поля стояли пожарные машины и кареты скорой помощи. Нам так и не объяснили причину посадки. Мало того, не дали другого самолета, на котором можно было бы добраться до Москвы. Пассажирам приходилось самим пробиваться к кассам и по одному-двум устраиваться на попутные рейсы.

Причину аварийной посадки я узнал через год, когда мне надо было лететь на Северный Кавказ из московского аэропорта Быково. Вылет задерживался, я присел в зале ожидания в кресло рядом с дремавшим там человеком в летной форме. Мы разговорились. Оказалось, что он работает летчиком в Свердловске.

Я сказал, что год назад в результате вынужденной посадки мне пришлось побывать в аэропорту этого города, оставившего не самые приятные впечатления. Пилот ответил, что он помнит этот случай. У двигателя ИЛ-18, выполнявшего рейс из Улан-Удэ в Москву, заклинило подшипник.

- А могла ли случиться из-за этого катастрофа? - спросил я.

- Никто до сих пор не понял, почему она не случилась, - ответил пилот.

Выходит, что все сто пассажиров, среди которых был и я, родились в рубашках.

Но, как бы там ни было, а от командировки в Забайкалье у меня осталось хорошее впечатление. Возвратившись в Москву, я пошел в библиотеку им. Ленина, где мне удалось прочитать дневники Николая Бестужева, написанные в Селенгинске. Они оказались бесценными свидетельствами быта местных жителей того времени и жизни самих декабристов. В результате получился довольно неплохой очерк, который был потом напечатан в журнале «Турист». Все эти публикации заметно помогли мне по окончании Высшей партийной школы.

В конце второго и последнего года обучения всем слушателям ВПШ предстояла преддипломная практика. Поскольку основной контингент слушателей составляли чиновники, в том числе и от журналистики, большинство из них стремились попасть на практику в центральные ведомства, где можно было бы понаблюдать за работой аппаратчиков, а заодно и завести в этих ведомствах более тесное знакомство. Я же мечтал только о творческой карьере. Знакомства, конечно, нисколько не повредили бы и мне, но я прекрасно понимал, что ни один знакомый никогда не напишет за меня не только статью или очерк, но и самую маленькую заметку.

Все с нетерпением ждали распределения на практику. Ждал его и я. Руководство отделения журналистики знало о моем сотрудничестве с «Известиями» и я был твердо уверен, что попаду именно в эту газету. Каково же было удивление, когда мне объявили, что я должен явиться на практику в «Правду». Первой реакцией на это было желание пойти к декану и попросить, чтобы, пока еще не поздно, переменили решение. Не потому, что я не хотел идти в «Правду». Для любого журналиста той поры работа в этой газете считалась за великую честь. Разовый тираж «Правды» составлял более десяти миллионов экземпляров, она являлась официальным органом Центрального Комитета партии и по праву считалась первой газетой страны. Там работали такие журналисты как Юрий Жуков, Вера Ткаченко, Сергей Богатко, Виктор Кожемяко, Виктор Белоусов, Валентин Прохоров, Александр Мурзин. За границей «Правду» представляли Борис Стрельников, Всеволод Овчинников, Владимир Большаков, Михаил Домогацких - целое созвездие талантливейших имен.

С просмотра «Правды» свой рабочий день начинали министры, руководители Госплана, первые руководители обкомов и ЦК союзных республик. Люди, о которых писала эта газета, получали ордена или снимались с высоких должностей. Мне кажется совсем не случайно, что в сегодняшней России нет такой газеты. Это может говорить лишь о том, что у центральной власти нет четких целей, к которым должно стремиться общество. А раз нет целей, значит нет необходимости разъяснять свою политику народу и требовать неукоснительного проведения ее в жизнь.

Я боялся «Правды» еще больше, чем «Известий», и у меня не было никакой уверенности, что я смогу когда-нибудь попасть в эту газету. Это была практически неосуществимая мечта. Но, поразмышляв немного, решил, что рискнуть все же стоит. Я не пошел к декану, а направился в «Правду», которая размещалась не очень далеко от Белорусского вокзала на улице, носившей ее название. Пропуск мне заказал заведующий отделом кадров Федор Федорович Кожухов.

Это был высокий, суховатый и не очень разговорчивый человек. Задавая протокольные вопросы, он бесстрастно расспросил о том, где я учился и работал и, узнав, что в свое время я закончил политехнический институт, отвел к заведующему отделом промышленности Василию Александровичу Парфенову. Там мне снова пришлось рассказывать о себе. Честно скажу, все это время я очень нервничал. Особенно когда Парфенов брал со стола очки, надевал их и начинал внимательно рассматривать меня. Позже я узнал, что это была его привычка, а внешняя строгость - напускной. На самом деле Василий Александрович был добрейшим и порядочнейшим человеком. После десяти минут беседы он поднялся и провел меня в соседний кабинет, на двери которого я успел прочитать две фамилии: Сергей Богатко и Юрий Казьмин. Я обомлел, потому что за несколько дней до этого читал в «Правде» огромный материал Сергея Богатко с Дальнего Востока, который мне очень понравился. Да и фамилия Юрия Казьмина постоянно мелькала на страницах газеты. Но, переступив порог, немного успокоился.

И Казьмин, и Богатко оказались всего на несколько лет старше меня и мне сразу подумалось, что я могу найти с ними общий язык. Парфенов остановился посреди комнаты, показал на меня рукой и сказал:

- Прошу любить и жаловать. Практикант из Высшей партийной школы. Дайте ему место за столом и учите уму-разуму.

Так началась моя практика в «Правде».

Казьмин спросил, откуда я, где печатался. Я ответил и сам начал расспрашивать их как часто и куда они ездят в командировки, много ли времени на это оставляет аппаратная работа. Начался свободный и понятный для нас троих разговор. Правдисты расспросили меня о Сибири, о Севере, о том, много ли там еще не открытой нефти и скоро ли ее начнут добывать. Мы быстро нашли общий язык и, как мне показалось, понравились друг другу.

На следующий день Юрий Казьмин дал мне несколько небольших собкоровских заметок и попросил отредактировать. Я внимательно почитал каждую из них, поправил, Казьмин проверил правку и, не сделав никаких замечаний, велел отнести заметки в машинописное бюро на перепечатку. Так продолжалось с неделю. Затем он стал давать мне для литературной правки материалы побольше. Я усердно выполнял каждое задание, но мне хотелось заниматься не только чужими материалами, но и напечатать в «Правде» свои. И я исподволь стал вести разговор о командировке.

А вскоре меня вызвал к себе Василий Александрович Парфенов. Его огромный письменный стол постоянно был завален бумагами и он всегда что-то читал. Оторвав взгляд от бумаг, он поднял голову, сдвинул на лоб очки и безо всяких предисловий сказал:

- Я думаю, тебе надо съездить в командировку и написать что-то для нас. - Он показал рукой на кресло рядом со столом и добавил: - Садись.

- Я тоже думаю об этом, - ответил я, усаживаясь в кресло.

- Сибирь ты знаешь хорошо, - сказал Парфенов, - поэтому для расширения кругозора тебе надо посмотреть, как живет Центральная Россия. Поезжай-ка в Вышний Волочёк. Замечательный старинный город. Там есть известный текстильный комбинат. Мы когда-то о нем писали. Конкретного задания я тебе не даю. Поговори с людьми, побывай на производстве. Может быть напишешь аналитическую статью, может быть очерк. Ну и посмотри что-нибудь еще. В таких городках всегда есть что-то интересное.

- Когда можно отправляться? - спросил я.

- Да хоть завтра, - ответил Парфенов.

Я вернулся к Казьмину, рассказал ему о задании и попросил совета.

- А что я могу посоветовать? - пожал он плечами. - Парфенов сказал тебе все.

Вышний Волочёк находится на севере Калининской (ныне Тверской) области. Вечером я сел в обычный пассажирский поезд, следовавший по маршруту Москва - Ленинград, и ранним утром был у места своего назначения. Пока шел от железнодорожной станции к гостинице, обратил внимание на два совершенно разных потока людей. Один составляли женщины, другой - мужчины. Женщины направлялись на работу, мужики в валенках с галошами, с котомками за плечами и ледобурами (был март месяц) - на рыбалку. Как мне потом рассказали, в окрестностях Вышнего Волочка расположено немало богатых рыбой озер. Ранняя весна - самое уловистое время и все, кто любит рыбалку, возвращаются домой с хорошей добычей. Мне это напомнило открытие весенней охоты на Севере. Там тоже, когда прилетают утки, все мужское население отправляется на охоту.

Устроившись в гостинице, я позвонил в горком партии и напросился на встречу к первому секретарю. Он встретил меня радушно, рассказал о городе, который был основан еще в 1770 году, пожаловался на то, что население Вышнего Волочка составляют в основном женщины, мужских профессий в нем мало. Похвалился достопримечательностями - шлюзами, которые строились еще во времена Петра I, и стекольным заводом, расположенном рядом  с городом в поселке Красный Май и носящем это же название. Завод знаменит тем, что там отливалось стекло для рубиновых звезд Кремля. Я остался доволен этой встречей, потому что кроме текстильного предприятия у меня появилась еще одна тема - стекольный завод.

В Вышнем Волочке я пробыл почти неделю. За это время собрал материал для очерка о ткачихе и репортажа с завода «Красный май». Как оказалось, на нем делали, в основном, посуду из цветного стекла. Рубин для кремлевских звезд был особым заказом. Возвратившись в Москву, доложил Парфенову о командировке и попросил разрешения посидеть неделю дома, чтобы написать оба материала. Парфенов разрешил.

Через неделю я принес в редакцию репортаж и очерк. Василий Александрович поручил заняться ими Казьмину. Тот, напустив на себя важный вид, прочитал оба материала и начал высказывать кучу критических замечаний. Слушая его, я снова пожалел о том, что попал на практику не в «Известия», а в «Правду». Но теперь мне уже хотелось доказать, что я могу работать и в этой газете.

- Хорошо, - сказал я Юрию Казьмину. - Давай мою писанину, я над ней еще поработаю.

- А что тебе над ней работать, - неожиданно ответил Казьмин. - Я сам все сделаю.

На этом практика в «Правде» закончилась. Через несколько дней я позвонил Казьмину, чтобы узнать судьбу своих материалов.

- Их уже набрали, - сказал он. - Приходи, вычитай гранки.

У меня застучало сердце. Я бегом кинулся в «Правду». Поднялся на четвертый этаж, осторожно постучал в кабинет Казьмина.

- Ты чего такой робкий? - спросил он, когда я открыл дверь, и широко улыбнулся. - Твой репортаж идет в завтрашнем номере.

Он показал мне оттиск. На первой полосе «Правды» красовалось название репортажа: «Самоцветы «Красного мая», а внизу, под ним, - моя подпись. 

Я торопливо пробежал короткие газетные строчки. Никакой правки здесь не было, правда, репортаж сократили почти на четверть. Когда я спросил, зачем это сделали, Казьмин ответил:

- Радуйся, что дали столько. Первая полоса в «Правде» одна, а новости на ней надо уместить со всего мира.

Я не просто радовался, я был счастлив. Но Казьмину показалось, что для меня этого мало. Он открыл тонкую папочку, достал оттуда сложенный вчетверо большой оттиск и положил на стол.

- Читай, - кивнул он мне. - Твой очерк.

Мне показалось, что у меня дрожали руки, когда я потянул его к себе. Из очерка было выброшено несколько фраз, еще несколько поправлено, отчего они стали точнее. Никакой другой правки не было. Я поднял глаза на Казьмина и сказал:

- Это бы я тоже напечатал... В этом же номере.

- Не торопись, - ответил он. - Ждать публикаций у нас иногда приходится очень долго. В газете таких, как ты, много. Главное, что материал получился хорошим.

А вскоре после публикаций в «Правде» меня вызвал к себе декан отделения журналистики Высшей партийной школы Александр Иванович Воробьев и сказал:

- Мне звонил заведующий отделом кадров «Правды» Кожухов, просил, чтобы ты зашел к нему. Пропуск он закажет. Вот его телефон.

Я тут же позвонил Кожухову. Он назначил мне время встречи и попросил принести вырезки из газет, в которых я публиковался.

На следующий день я снова оказался в кабинете Кожухова. На этот раз Федор Федорович показался мне еще строже. Он неторопливо открыл сейф, достал из него чистый бланк объемной анкеты и, протянув мне, попросил, чтобы я тут же, в его кабинете, заполнил ее.

- У нас так принято, - казенным, немного скрипучим голосом произнес он. - Мы заводим на всех практикантов специальные папки. - Помедлил немного и добавил: - Вдруг у редакции к кому-то из них потом возникнет интерес.

Я заполнил анкету, отдал ему вырезки не только из «Известий», «Советской России», «Социалистической индустрии» (где тоже печатался), но и из «Красного знамени». Папка оказалась объемной. Он подержал ее в руках, словно пытался узнать, на сколько она тянет, и молча положил в сейф. На этом мы расстались.

Между тем, почти всех выпускников Высшей партийной школы охватило нервное возбуждение. Начались выпускные экзамены, за ними следовало вручение дипломов и прощание со школой. Каждому предстояло новое назначение, многие не знали, на какую работу и в какой должности поедут. Я был на редкость спокоен. Решил, что излишне изводить себя не стоит, если не попаду в «Правду», уйду в «Известия» или какую-нибудь другую центральную газету. Моих сокурсников это раздражало. Они постоянно спрашивали, куда я поеду. Я отвечал, что мне все равно, лишь бы попасть в газету. Они не верили, потому что большинство из них стремились получить должность повыше. Я же никакой другой работы, кроме корреспондентской, не хотел.

И вот перед самым вручением диплома меня снова разыскал Кожухов и попросил прийти в «Правду». В назначенное время я был у него. Он оглядел меня с такой тщательностью, словно нам предстояло идти на бал, и строго сказал:

- Будь серьезным. Мы отправляемся к Луковцу.

Я знал, что Алексей Илларионович Луковец курировал в «Правде» все кадровые вопросы. Если он захотел познакомиться со мной, значит обо мне говорили, как о возможном сотруднике газеты. Здесь и без предупреждения станешь серьезным.

Луковец оказался широкоплечим, почти квадратным, человеком лет пятидесяти с крупной головой и большим, сразу бросающимся в глаза шрамом на шее. Его редкие светлые волосы были аккуратно расчесаны, он уже начал заметно лысеть. До того как стать заместителем главного редактора «Правды», он много лет работал в Польше собственным корреспондентом. О нем ходили слухи как о человеке крутом, но справедливом. Он восседал за большим письменным столом, мы с Федором Федоровичем уселись у маленького, упирающегося торцом в стол Луковца.

Заместитель главного редактора «Правды» внимательно посмотрел на меня, потом начал задавать вопросы. Мне в который уже раз пришлось пересказать свою биографию. Луковец, слушая внимательно, ни разу не перебил. Потом спросил:

- Если бы мы предложили вам должность собственного корреспондента, куда бы вы хотели поехать?

- Для меня это не имеет никакого значения, - ответил я. - Ведь я иду работать в газету, география носит чисто прикладной характер. Но если бы учитывалось мое мнение, я бы хотел поехать в индустриальный район. Я инженер по образованию, мне было бы там легче освоиться.

- Пока речи о вашей работе не ведется, - сухо сказал Луковец. - Мы просто хотим познакомиться с вами. Но если вы нам понравитесь, приглашение может состояться.

- Что надо для этого сделать? - спросил я.

- Писать хорошие материалы, - строго ответил Луковец.

На этом наша беседа закончилась. Когда мы вышли из кабинета, Кожухов сказал:

- Зря ты задавал ему последний вопрос. Он отдает дерзостью.

- Мне просто очень хочется поработать в «Правде», - ответил я.

Кожухов промолчал. И только тут я заметил в его руках папку, которая до этого лежала на столе у Луковца. В ней находились мои вырезки. Значит Алексей Илларионович самым серьезным образом изучал мои творческие возможности.

А в Высшей партийной школе, между тем, все шло своим чередом. Приближался последний экзамен и уже была назначена дата вручения выпускникам дипломов. Большинству из них были из-вестны новые места работы. Одни уходили в обкомы, другие в ЦК компартий союзных республик, третьи - в центральные средства массовой информации. Учившиеся в ВПШ московские журналисты почти все почему-то получили назначение на Центральное телевидение. Начала волновать моя судьба и меня. Отношения с «Правдой» не продвигались, хотя в Москве мне оставалось жить считанные дни. Связанный ими, я не мог предпринимать никаких действий в других газетах. В связи с этим мне все чаще и чаще начал вспоминаться Томск, возвращаться в который не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Наконец, был сдан последний экзамен. Через два дня мне должны были вручать диплом с отличием. Надо было радоваться, а в душе то и дело проскакивала тревога, потому что не было никакой ясности с работой.

На вручение диплома в актовый зал ВПШ я пришел в новом костюме и модном галстуке. Хотелось подчеркнуть, что диплом о высшем образовании, хотя оно и было уже вторым, все равно праздник. Высшая партийная школа дала мне очень многое. Она  предоставила неповторимую возможность переосмыслить все прошлое бытие, проанализировать успехи и неудачи, приобрести новый опыт. Я словно перешел на другой берег реки, где начиналась совершенно иная жизнь, более ответственная и значительная.

Диплом вручал ректор ВПШ, член-корреспондент Академии наук СССР Евгений Чехарин, в президиуме сидели самые уважаемые профессора и очень высокий гость - кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС Б.Н. Пономарев. Получив диплом и пожав руку ректору, я невольно посмотрел на него, казавшегося мне небожителем. До этого мне ни разу не приходилось так близко видеть столь высокого деятеля партии. Если бы я знал, что через несколько лет мне придется сидеть с ним в одной комнате, пить чай и слушать анекдоты, которые будет рассказывать другой высокопоставленный чиновник из ЦК КПСС.

Получив дипломы, слушатели стали разъезжаться по своим регионам. Перед тем, как сдать комнату и выписаться из общежития, я зашел в деканат.

- Куда вы исчезли? - обратилась ко мне секретарша, едва я появился на пороге. - Вас уже два дня разыскивает «Правда». Звоните сейчас же в отдел кадров. - Она пододвинула стоявший на ее столе телефон.

Я набрал номер Кожухова.

- Ты откуда? - спросил он, услышав мой голос.

- Из ВПШ.

- Иди сейчас же ко мне. - Федор Федорович, не сказав больше ни слова, положил трубку.

По его тону я понял, что речь должна идти о моей работе. Так оно и оказалось. Когда я зашел к Кожухову, он предложил сесть и сказал, хитровато поглядывая на меня:

- Как ты смотришь на то, чтобы поехать работать собственным корреспондентом в Тюменскую область?

На несколько мгновений я онемел. Во-первых, потому, что лучшего нельзя было и пожелать. Тюменская область была на слуху у всей страны. Там разворачивалась невиданная по своим масштабам стройка - создавался крупнейший в мире нефтегазодобывающий комплекс. Работать в таком регионе посчитал бы для себя за честь любой журналист. Начинать там свою деятельность в качестве собкора «Правды» для меня было легче потому, что я хорошо знал проблемы Приобского севера. В Тюмени они были такими же, как и в Томске, разность заключалась лишь в масштабах.

Но был и второй, мистический момент в этом предложении. Один раз я был уже почти назначен собкором в Тюменскую область. В голове сразу мелькнула мысль: как отнесутся в Томском обкоме к тому, что меня берут на работу в «Правду» да еще в Тюменскую область, за успехами которой томичи следят с особой ревностью? Поэтому в душу закрался холодок: а не повторится ли все это снова? Но спрашивать об этом Федора Федоровича я не стал. Мне ни при каких обстоятельствах не хотелось упреждать события. Пусть они развиваются как предначертано Господом. После случая с «Известиями» я стал суеверен.

- Что молчишь? - не поняв паузы, спросил Кожухов.

- Не могу поверить, - выдохнул я.

- У нас в Тюмени освобождается место и Луковец остановился на твоей кандидатуре. Если ты согласен, завтра в десять будь у меня, начнем обходить членов редколлегии.

Оказавшись на улице, я постарался перевести дух. С одной стороны, радость переполняла душу, с другой - не хотелось еще раз пережить жестокое разочарование. В ту минуту казалось, что мне его не вынести. Я понимал, что если обком не отпустит меня в «Правду», второй раз такой возможности не будет уже никогда. Чтобы успокоиться, я пошел в ВПШ. Подумал, что декан наверняка знает, обязательно ли ее выпускники должны возвращаться в распоряжение того обкома, который направил их на учебу.

Деканом отделения журналистики был мягкий, добрый, очень обаятельный человек. С особой симпатией он относился к слушателям, для которых журналистика была смыслом жизни. Он гордился выпускниками, попавшими в центральные издания. А в «Правду» - тем более. Поэтому я спросил откровенно: может ли обком возразить против приглашения выпускника ВПШ в центральную газету. Воробьев сразу все понял и сказал:

- Конечно, может. Но что касается вас, то это исключено. Вы направляетесь в распоряжение ЦК КПСС. Против этого, я думаю, ни один обком возражать не будет.

У меня сразу отлегло от души. На следующий день мы с Кожуховым начали обходить членов редколлегии «Правды». Процедура эта рутинная и мало запоминающаяся. Единственное, что осталось в памяти - встреча с главным редактором Михаилом Васильевичем Зимяниным. Это был человек чуть ниже среднего роста, поджарый, с тонкими губами, волевым лицом и умными, внимательными глазами. За его плечами был огромный опыт политика. Во время войны он был одним из организаторов партизанского движения в Белоруссии, затем - на комсомольской работе, занимал должность второго секретаря ЦК компартии Белоруссии, был послом Советского Союза во Вьетнаме и Чехословакии. Со мной он поздоровался, выйдя из-за стола на середину кабинета. Сказал, что Тюмень - регион особенный, к нему приковано внимание всей страны, в том числе и руководства Коммунистической партии. Корреспондент должен давать объективную оценку труда геологов, нефтяников, газовиков, строителей и, конечно, обкома КПСС. Не надо бояться критики, но критика тоже должна быть объективной. У нас нет оппозиции и пресса не может быть ей, но кто скажет правду так, чтобы ее услышала вся страна, кроме журналиста, спросил Зимянин. Поэтому, повторяю, критика должна быть объективной. Любая неточность вызывает раздражение, а искажение фактов - закономерный протест.

Затем он подошел к столу, взял папку с моими вырезками, которую, очевидно, перед моим приходом принесли ему, перевернул некоторые из них и, подняв глаза, сказал:

- Катонные машины... Катон по-французски хлопок.

Зимянин приводил цитату из моего очерка о текстильщиках Вышнего Волочка. По всей видимости, это слово напомнило ему Францию, в которой он бывал неоднократно.

Выйдя от Зимянина, я спросил Кожухова:

- Побывали у главного редактора. Что дальше?

- Дальше тебя должны утвердить на заседании редакционной коллегии «Правды». После этого пойдешь на собеседование в отдел пропаганды ЦК КПСС. Затем должно состояться решение Секретариата ЦК партии. Вот когда мы его получим, тогда ты сможешь считать себя корреспондентом «Правды».

Заседание редколлегии состоялось на следующий день после моей встречи с Зимяниным. Еще через несколько дней я побывал у заместителя заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Грамова. Он сказал мне примерно то же, что говорил Зимянин. Тюмень - это особый регион, его жизнь нужно освещать широко и объективно. Отмечать достижения, но замечать и недостатки. О роли прессы, в отличие от Зимянина, Грамов не сказал ни слова.

Экзамены, хождения из кабинета в кабинет в ожидании трудоустройства и нервотрепка, связанная со всем этим, настолько вымотали меня, что во время одной из встреч Кожухов сказал:

- Съездил бы ты, Слава, в санаторий, отдохнул. За это время как раз и придет решение Секретариата.

Я понял, что дела в ЦК не всегда решаются так скоро, как хочется,  и сразу вспомнил полюбившуюся мне еще со школы фразу из «Одиссеи» Гомера: «Медленно мелет мельница богов. Некуда торопиться бессмертным». Послушался совета Федора Федоровича и вместе с женой отправился в санаторий. Тем более, что в те времена купить путевку не представляло никакого труда. Самая дорогая из них стоила сто шестьдесят рублей - значительно меньше стипендии слушателя Высшей партийной школы.

В разгар лета мы прилетели в Нальчик и на целый месяц поселились в санатории с таким же названием. Побывали на Эльбрусе, в Пятигорске у горы Машук на месте гибели Михаила Лермонтова, в удивительно красивом Домбайском ущелье, попробовали кавказских шашлыков и нарзана, бьющего прямо из скалы. Затем жена улетела на Алтай, где в городе Змеиногорске у ее сестры проводил каникулы наш сын, а я - в Москву. За это время в редакцию пришло решение Секретариата ЦК КПСС о назначении меня собственным корреспондентом «Правды» по Тюменской области. Такое же решение пришло в Тюменский обком КПСС. Отдел кадров «Правды» выдал мне удостоверение с моей фотографией в коричневых сафьяновых корочках. Я долго разглядывал его и свою фотографию. Мне казалось, что еще никогда в жизни я не держал в руках более дорогого документа.

 

9

Тюменская область по своему экономическому значению и географическому положению не имела себе равных в Советском Союзе. Такой она остается и в современной России. Занимая территорию почти в полтора миллиона квадратных километров, она протянулась с севера на юг на две с половиной тысячи километров. Большая ее часть покрыта непроходимой тайгой, болотами, суровой тундрой. На юге области убирают самые большие в Западной Сибири урожаи пшеницы, в лесотундре и тундре, где пасутся северные олени, вся ее территория представляет сплошную вечную мерзлоту. Но именно на этой территории академик Иван Михайлович Губкин еще в начале 30-х годов XX столетия предсказал наличие самых больших в мире залежей нефти и газа. Его предсказание многим, в том числе очень крупным ученым, показалось фантастическим. Поэтому вокруг него сразу же возникли яростные споры, которые не утихали вплоть до начала шестидесятых годов. Конец им положило открытие первых месторождений.

Поиск их начался сразу после Великой Отечественной войны. Первые скважины на нефть и газ были пробурены в конце сороковых годов на юге Тюменской области. Они не принесли ожидаемых результатов. Это сразу дало повод многим ученым заявить о том, что Губкин ошибся. Но тюменцы не сдавались. Они заложили скважины на Севере. Одну из них наметили пробурить на окраине поселка Березово, знаменитого тем, что здесь когда-то вместе со своей семьей отбывал ссылку опальный сподвижник Петра I светлейший князь Александр Меншиков.

Разгрузить баржу с геологическим оборудованием из-за резкого спада воды на предполагаемой точке бурения не удалось, его выгрузили в полутора километрах от нее. Перетащить его на точку было нечем. И начальник Березовской буровой партии Александр Быстрицкий решил смонтировать буровую там, где ее разгрузили - на берегу реки Северная Сосьва. Когда об этом узнали в тресте «Тюменнефтегазгеология», Быстрицкого отстранили от должности и перевели на юг области в другое историческое село Покровку - родину не менее известного, чем Меншиков, в России Григория Распутина. А никем не предусмотренную на окраине Березово скважину начали бурить, правда, уже без Быстрицкого.

21 сентября 1953 года телеграмма из Березова облетела весь мир. Скважина на берегу Сосьвы взорвалась мощным фонтаном газа, дебит которого оценивался в один миллион кубометров в сутки. Правда была и в том, что фонтан оказался неуправляемым. Никто не из нового руководства партии, не из буровиков, находившихся на вахте, не ожидал наткнуться здесь на газовую залежь. Их на территории Тюменской области еще не открывали. Поэтому у людей не было практического опыта бурения нефтегазоносных пластов с высоким уровнем давления. Страшный рев неуправляемого фонтана слышался за многие километры. В первые дни, слушая его, в поселке от страха выли собаки. Быстрицкого вернули в Березово, через некоторое время представили к Ленинской премии, но для того, чтобы укротить ревущий фонтан, потребовался почти год.

Березовская скважина оповестила миру об открытии новой нефтегазоносной провинции. Вслед за Березовским в районе Северной Сосьвы были открыты Вуктыльское, Игримское, Пунгинское, Похромское и целый ряд других газовых месторождений. Но долгожданной нефти все не было. И снова предположение Губкина было поставлено под сомнение.

Между тем, на севере Тюменской области разворачивалась самая настоящая драма. Среднеазиатские республики, не заботясь о последствиях, с помощью созданных гидросистем разобрали воды Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и привели Аральское море, уровень которого поддерживался притоками этих рек, в состояние катастрофы. И тогда руководство республик выдвинуло идею поворота северных рек на юг, вода которых должна была спасти Арал. Их поддержали некоторые ученые. Руководство Министерства мелиорации поручило своему проектному институту разработать вариант переброски части стока Оби и Иртыша в Аральское море. Так возникла идея Нижнеобской ГЭС. Она должна была быть построена в нижнем течении Оби у Салехарда. Сейчас даже трудно представить это безумие, но в начале шестидесятых годов его осуществление казалось не только реальным, но и неотвратимым. Водохранилище проектируемой ГЭС затопило бы все Нижнее и Среднее Приобье, покрыв гигантским слоем воды площадь в сто тридцать тысяч квадратных километров. Это сделало бы невозможным не только эксплуатацию нефтегазовых залежей, но и их разведку. На крупнейшей нефтегазоносной провинции мира пришлось бы поставить жирный крест. Предотвратить это безумие могло только открытие крупных месторождений нефти и газа на территориях, предназначенных под затопление.

В марте 1960 года  на берегу таежной реки Конды Шаимская нефтеразведочная экспедиция получила первый фонтан легкой нефти. Ее дебит оказался незначительным - всего около пяти тонн в сутки. Но важно было не количество нефти, а сам факт ее существования на тюменской земле. А через три месяца из другой скважины, пробуренной на этой же структуре, был получен фонтан дебитом двести пятьдесят тонн в сутки. Открытие совпало с приездом в Тюмень директора института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР Андрея Алексеевича Трофимука. Вместе с начальником Главтюменгеологии Юрием Георгиевичем Эрвье на гидросамолете АН-2 они тут же вылетели на реку Конду.

Дело в том, что начальник Шаимской нефтеразведочной экспедиции Михаил Шалавин, боясь, что ему не поверят, радиограмму об открытии передал на азербайджанском языке. «Ики юз али-уч юз» (двести пятьдесят - триста). Слишком уж высоким был дебит из района, в котором, как утверждали скептики, нет и никогда не могло быть никакой нефти, и он боялся испугать этой цифрой общественное мнение. В Главтюменгеологии было немало выходцев из Азербайджана и они перевели Эрвье радиограмму на русский язык. Эрвье поверил, но все-таки решил вместе с Трофимуком удостовериться в правдивости сообщения собственными глазами.

Когда они прилетели на место, Эрвье попросил пилотов сделать на малой высоте круг над буровой. Академик Трофимук прилип лицом к иллюминатору. Рядом с буровой виднелся четкий квадрат огромной ямы, заполненной черной блестящей жидкостью. Как рассказывал потом Эрвье, и его, и Трофимука охватило невольное волнение. Нефть Западной Сибири, о которой так долго и яростно спорили и к которой шли через неимоверные трудности, слепя глаза, отливала на солнце жирным маслянистым блеском. На нее можно было не только смотреть, но и зачерпнуть ладонью.

Самолет, поднимая поплавками брызги, опустился на реку Конду, подрулил к песчаному берегу. Начальник экспедиции Шалавин уже ждал их и, едва поздоровавшись, сразу повел к буровой. Потом дал команду открыть задвижку. Отводная труба вздрогнула, из нее, заглушая все вокруг, со страшным ревом вырвался мощный поток нефти с газом. Трофимук настолько растрогался, что у него повлажнели глаза и он, не стесняясь, начал утирать их ладонью. Ведь западносибирская нефть была делом жизни не только Эрвье, но и его, академика Трофимука. Институт геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР, возглавляемый Трофимуком, положил немало сил на то, чтобы доказать возможность наличия в Западной Сибири огромных запасов углеводородного сырья. И вот теперь эта теоретическая возможность стала практической реальностью.

Через несколько дней в «Правде» появилось большое интервью Эрвье и Трофимука о первой промышленной нефти, найденной на тюменской земле. Оно положило начало коренному изменению отношения многих центральных ведомств к разведке здешних недр. А тюменские геологи сразу стали героями очерков и репортажей всех московских газет.

Вслед за открытием нефти в Шаиме она возвестила о себе и в других местах. История этих открытий иногда была связана с невероятными, по сегодняшним меркам,  поступками людей.

В 1959 году из Кемеровской области в Сургут в полном составе вместе со всем оборудованием тайно прибыла на барже партия опорного бурения во главе с молодым геологом Фарманом Салмановым. Партия подчинялась Новосибирскому геологическому управлению и искала нефть в Крапивинском районе Кемеровской области. Пробурив там несколько скважин, Салманов не обнаружил не только нефти, но и никаких ее признаков. Чутье охотника за подземными кладовыми подсказывало ему, что нефть должна быть не на юге Сибири, где залегают мощнейшие угольные пласты, а на севере, имеющем совершенно другую геологическую структуру. Посоветовавшись с коллективом, он решил, не ставя в известность новосибирское начальство, перебраться в Среднее Приобье. Погрузил на баржу оборудование, семьи геологов и по Томи, а затем Оби направился в Сургут. Чтобы об этом не узнало руководство геологического управления, целую неделю не выходил с ним на связь по рации. О себе дал знать только тогда, когда оборудование было разгружено, а баржа ушла назад в Кемеровскую область. И сразу же обратился в Главтюменгеологию с просьбой зачислить партию в ее состав. Такое решение было принято с помощью Тюменского промышленного обкома КПСС, который тогда возглавлял А.К. Протозанов. На базе геологической партии была образована Сургутская нефтеразведочная экспедиция, во главе которой поставили Салманова. Ей поручили вести разведку нефти и газа во всем Среднем Приобье. Весной 1960 года в нее включили геофизические партии, работающие в этом районе.

В двухстах пятидесяти километрах южнее Сургута сейсморазведчики выявили перспективную на нефть и газ Мегионскую площадь. Скважину на ней начала бурить бригада мастера Григория Норкина. К весне 1961 года бурение было закончено. При испытании скважина дала 240 тонн высококачественной нефти в сутки. Так в семистах километрах от Шаима был выявлен еще один нефтеносный район, оказавший огромное влияние на развитие нефтедобывающей промышленности всего Советского Союза.

В том же году геологи заложили скважину недалеко от маленького рыбацкого поселка Усть-Балык, расположенного на одном из островов Юганской Оби. Скважину решили пробурить в центре свода выявленной геофизиками крупной структуры. Проходку ее вела бригада бурового мастера Виктора Лагутина. Скважина вскрыла сразу шесть нефтеносных горизонтов. Все они оказались продуктивными, дебит одной скважины составлял восемьсот тонн нефти в сутки. Такого на тюменской земле еще не было. Когда стали подсчитывать запасы месторождения, удивление геологов не знало предела. Они составили несколько сот миллионов тонн.

Открытия последовали одно за другим. Вскоре на геологическую карту были нанесены Западно-Сургутское, Ватинское, Правдинское, Салымское, Мамонтовское, Федоровское месторождения. 22 июня 1965 года бригада бурового мастера Григория Норкина, открывшего Мегионское месторождение, испытала скважину Р-1, пробуренную на Самотлорской площади. Ее дебит составил 1500 тонн нефти в сутки. Этот фонтан возвестил о том, что на Тюменском севере было открыто крупнейшее в Советском Союзе и третье по величине в мире Самотлорское месторождение с запасами нефти свыше двух миллиардов тонн.

Наряду с широким исследованием недр Среднего Приобья тюменские геологи продолжали поиск нефти и газа на севере области. В конце сентября 1962 года Тазовская нефтеразведочная экспедиция при проходке скважины вскрыла мощный газовый пласт. Буровики не сумели вовремя среагировать на это и скважина, как и в Березове, перешла к открытому фонтанированию, извергая ежедневно на поверхность свыше миллиона кубометров газа и более десяти тысяч тонн воды. Ее удалось усмирить только через месяц. Этим фонтаном заговорила тюменская тундра. Запасы газа на Тазовском месторождении составили 120 миллиардов кубометров.

Примерно в это же время скважина, пробуренная на берегу речки Пур-Пе, открыла еще одно газовое месторождение с запасами почти в пятьсот миллиардов кубометров. Его назвали в честь академика, предсказавшего сибирские открытия, Губкинским.

Между тем, геофизическая служба Главтюменгеологии выдавала поисковикам одну перспективную структуру за другой. Но даже среди них встретилась такая, которая удивила всех своими размерами. Геофизики, отбивая профили, не смогли пройти ее за целый год. Структура простиралась далеко за Полярный круг и называлась Уренгойской. В 1965 году на ее южную оконечность завезли буровую. Проходку скважины начала бригада мастера Владимира Полупанова. На глубине 1148 метров буровое долото наткнулось на газовый пласт. Его мощность оказалась свыше 170 метров. Ничего подобного в практике геологоразведки еще не встречалось. При испытании эта скважина дала свыше пяти миллионов кубометров газа в сутки. Геологи поняли, что открыли уникальнейшее месторождение. Для того, чтобы определить его запасы, нужно было пробурить десятки скважин.

Между тем, разведка в Заполярье шла и на других площадях. В частности на так называемом Надымском своде. В 1966 году здесь испытали первую скважину, давшую свыше трех миллионов кубометров газа в сутки. Месторождение, названное Медвежьим, быстро оконтурили и подсчитали его запасы. Они составили 2250 миллиардов кубических метров. До этого было известно четыре самых крупных в мире месторождения газа. Первым из них считалось Панхандл-Хьюготон на севере США. Его запасы составляли около двух триллионов кубометров. Затем Гронингемское - в Северном море с запасами 1900 миллиардов кубометров. Далее следовали Хасси-Рмель на севере Алжира с запасами 1600 миллиардов кубометров и Пазенан в Иране, его запасы - 1200 миллиардов кубометров. Медвежье сразу выводило нашу страну в мировые лидеры по запасам природного газа. Но и оно казалось карликом по сравнению с Уренгоем, окончательные запасы которого к  тому времени так и не были подсчитаны. А между Медвежьем и Уренгоем находились такие месторождения, как Ямбургское, Заполярное, Бованенковское. Запасы каждого из них составляли от трех до пяти с лишним триллионов кубометров. Предсказания Ивана Губкина не только оправдались, они превзошли все ожидания.

В 1964 году Тюмень отправила стране первые сто тысяч тонн нефти. Для ее транспортировки в том же году на Тюменском судостроительном заводе построили десять нефтеналивных барж. В следующем году судостроители дали нефтяникам еще двадцать барж и добыча увеличилась до четырехсот тысяч тонн. Нефть отправляли по Оби и Иртышу на Омский нефтеперерабатывающий завод.

В 1965 году в Тюменской области вступил в эксплуатацию первый газопровод Пунга-Серов, по которому газ березовской группы месторождений стал поступать на промышленные предприятия Урала. К концу того же года в области было уже открыто 27 нефтяных и 25 газовых месторождений. А через два года вступил в строй первый нефтепровод Усть-Балык-Омск, с пуском которого в Западной Сибири началась круглогодичная добыча нефти.

В 1965 году в Тюмени было создано главное управление по добыче нефти и газа - Главтюменнефтегаз, начальником которого назначили Виктора Ивановича Муравленко. До этого он работал начальником объединения «Куйбышевнефть», а затем отвечал за всю добычу нефти в Средневолжском совнархозе. Муравленко был Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии и депутатом Верховного Совета СССР. К тому времени звезду Героя и звание лауреата Ленинской премии получил начальник Главтюменгеологии Юрий Георгиевич Эрвье. На Тюменском севере один за другим начали расти новые города - Урай, Мегион, Нижневартовск, Сургут, Нефтеюганск, Надым. Здесь все работало на великую цель, здесь чуть ли не каждый человек был живой легендой. Даже первый секретарь обкома Геннадий Павлович Богомяков своей биографией не походил ни на одного из коллег-секретарей. Его партийная карьера была столь же короткой, сколь и стремительной. В обком он пришел в 1967 году из Западно-Сибирского научно-исследовательского геологического института сразу на должность заведующего отделом нефти, газа и геологии. Через пять лет стал вторым секретарем обкома, а в 1973 году - первым. Геолог по образованию, он был единственным из всех первых секретарей обкомов страны, имевшим звание лауреата Ленинской премии. Он получил ее вместе с Ф.К. Салмановым, В.Т. Подшибякиным и другими геологами за открытие тюменских месторождений нефти и газа.

Вот в такой области и с такими людьми мне предстояло начинать работу собственного корреспондента «Правды». Я чувствовал себя щенком, брошенным в омут, в котором не видно ни дна, ни берега. Чтобы не утонуть, надо было не только держаться на плаву, но и уметь маневрировать в водоворотах.

В Тюмень я прибыл 6 августа 1974 года пасмурным прохладным утром. Поезд остановился не у вокзала, а у какого-то забора, где не было ни перрона, ни посадочной площадки. Шагнув с высоких ступенек вагона на землю, я осмотрелся. За забором, все в строительных лесах, поднималось большое серое здание. Я понял, что это новый вокзал, который должен быть скоро сдан в эксплуатацию.

Еще до моего отъезда из Москвы заведующий корреспондент-ской сетью «Правды» Евгений Дмитриевич Киселев позвонил в Тюменский обком и попросил заказать гостиницу для нового корреспондента. Там ответили, что место будет зарезервировано в «Заре». Туда и отправился я с небольшим чемоданчиком, который мне еще в санатории тщательно собрала жена.

Гостиница оказалась маленькой и старой с выщербленным скрипучим полом и нарисованными коричневой масляной краской панелями в коридоре. Штукатурка на ее  стенах потрескалась от времени. Дежурная подала мне ключ от номера. В нем было две комнаты и ванная, поэтому он назывался «люкс». Я с удовольствием принял ванную, привел себя в порядок и позвонил в приемную обкома, попросив соединить с первым секретарем. Богомяков был занят. У него шло какое-то совещание. Потом у него были московские гости, затем тюменские строители. Короче говоря, в этот день дозвониться до него не удалось. В душе возникла обида. Ведь Богомяков прекрасно знал, что на тюменскую землю для постоянной работы прибыл новый корреспондент «Правды». Решение Секретариата ЦК об этом наверняка уже давно было в обкоме. Неужели он не мог поднять трубку и назначить мне день и час встречи? Ведь для такого разговора не надо было тратить даже минуты. В крайнем случае, дату и время встречи можно было передать через секретаршу. Я понимал, что первый секретарь обкома занятый человек и не рассчитывал на то, что он примет меня немедленно. Но такого холодного приема не ожидал. Подумав, пришел к выводу, что в обкоме, очевидно, решили держать корреспондента на расстоянии.

Встретились мы с Геннадием Павловичем Богомяковым только через три дня после моего приезда. В создавшейся ситуации я не знал, как себя вести и шел на эту встречу очень скованным. Решил почти ничего не говорить, а слушать то, что скажет первый секретарь обкома.

Богомяков оказался крупным, физически очень крепким человеком, по внешнему виду скорее похожим на охотника-медвежатника, а не на кабинетного работника. Встретил он меня, на удивление, радушно, почти как старого знакомого. Вышел из-за стола на середину кабинета, крепко пожал руку. Затем усадил за стол, сам сел напротив. Я растерялся еще больше и никак не мог избавиться от своей скованности и Богомяков, по всей видимости, заметил это. Разговор начал он. Спросил откуда я родом, что закончил, где работал до приезда в Тюмень. Я тоже начал задавать вопросы и постепенно разговор наладился. Он перешел на тюменские проблемы, на то, чем живет область, к чему следует привлечь внимание общественности и центральных органов. Мне показалось, что, в отличие от Лигачева, мнение прессы, да и общественности, мало интересуют первого секретаря. Любой вопрос он может решить и без них. Для этого достаточно снять телефонную трубку и позвонить в Госплан, Совет Министров или ЦК КПСС. Значение области настолько велико, что на любую просьбу обкома сразу же откликаются все центральные органы. Но выражать свое мнение вслух я, конечно, не стал.

Затем Богомяков спросил, какое впечатление произвела на меня Тюмень, как я устроился. За те три дня, которые мне пришлось провести в ожидании встречи с первым секретарем обкома, я, конечно же, успел пройтись по главным улицам, осмотреть центральную часть областной столицы. Город мне не понравился. В нем не было ни одного здания, на котором мог бы задержаться взгляд.

С севера на юг его пересекала одна улица Республики. Остальные заканчивались непонятными тупиками. Не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы заметить: областное руководство совершенно не занималось городом. По всей видимости, до него не доходили руки. Ведь главные дела вершились на Севере.

А, между тем, Тюмень являлась столицей самого богатого в мире нефтяного края, его визитной карточкой. И не только края. Она была визитной карточкой всей страны. Конечно, все можно было списать на издержки первых лет освоения, но вопиющая нищета областного центра никак не вязалась ни с имиджем страны, ни с колоссальными богатствами Тюмени. Однако говорить об этом первому секретарю обкома я не стал. Сказал лишь, что впечатления о городе у меня пока самые поверхностные, а вот что касается моего бытового устройства, то без помощи партийного комитета мне не обойтись. Та квартира, которую занимал предыдущий корреспондент, не соответствует статусу корреспондентского пункта.

- Чем она вас не устраивает? - искренне удивился Богомяков и впервые за все время разговора внимательно посмотрел на меня.

- В ней нет места, где бы я мог принимать посетителей.

- Каких посетителей? - еще больше удивился Богомяков.

- Тех, которые будут обращаться в «Правду» с жалобами и другими вопросами.

- С какими жалобами? - не понял первый секретарь обкома.

- С самыми различными. В том числе и на действия областных руководителей. По опыту работы других корреспондентов я знаю, что такие жалобы к ним поступают.

Геннадий Павлович, опустив глаза, на минуту задумался, потом нажал клавишу на своем телефоне и сказал:

- Сейчас к тебе придет новый корреспондент «Правды» по Тюменской области. Покажи ему все квартиры, которые будут сдаваться в ближайшее время. Какая понравится, на ту и выпишешь ордер. -

И, повернувшись ко мне, добавил: - Идите к председателю горисполкома, он сделает все, что нужно. Я сейчас разговаривал с ним.

Я поблагодарил Богомякова и направился в горисполком. По пути приводил в порядок первые впечатления. Они никак не складывались воедино. Богомяков много говорил о проблемах области, связанных с издержками роста и чрезвычайно высокими темпами освоения нефтяных и газовых месторождений. Отставало обустройство промыслов и трубопроводное строительство. В новых районах нефтегазодобычи не было ни одного километра дорог, не хватало электроэнергии. Тысячи людей ютились в так называемых балках - лачугах, напоминающих кварталы латино-американской бедноты. Разница заключалась лишь в том, что латиноамериканцы строили свои лачуги из фанеры, а тюменцы из дерева. Благо, леса на Севере хватало.

Чувствовалось, что первый секретарь обкома прекрасно владеет всеми этими, без преувеличения, колоссальными проблемами и с утра до ночи занят их решением. Но возникало впечатление, что они его одолевают больше, чем положение людей, ежесекундно сталкивающихся с ними. А ведь именно это создает в области всю социальную атмосферу. Но, может быть, первое впечатление слишком обманчиво? Может быть, все обстоит совершенно по-другому? Ответить на этот вопрос сам себе я не мог.

Председатель горисполкома уже ждал меня. Мы сели в машину и поехали осматривать жилье, которое строители готовили к сдаче в эксплуатацию. Остановились около девятиэтажного дома, зашли в подъезд, заглянули в квартиру, где работали штукатуры. Это была обычная хрущевка. В редакции же мне строго-настрого наказали добиваться хорошей квартиры. Такой, какая могла бы устроить любого корреспондента, в том числе имеющего большую семью. Корреспонденты в «Правде» не засиживались подолгу на одном месте. И редакции не хотелось, чтобы каждый новый корреспондент начинал свою жизнь в области с решения квартирной проблемы.

- А нет ли у вас других квартир? - спросил я председателя. - Эта для корреспондентского пункта не подходит.

Он понял меня и снова пригласил в машину. Мы поехали к другому сдаточному дому. Здесь было совсем иное жилье. Мне оно понравилось и я сказал об этом городскому голове. Правда, спросил при этом, когда дом будет сдаваться в эксплуатацию.

- К седьмому ноября, - ответил председатель.

Меня это вполне устраивало, три месяца я мог прожить и в гостинице. Мы договорились с председателем, что в конце октября я зайду к нему и на этом расстались. Я тут же позвонил жене, объяснил ситуацию и сказал, чтобы к концу августа она собиралась в Тюмень.

- А как же сын будет ходить в школу? - спросила жена. - Он что, будет жить вместе с нами в гостинице?

- Придется пожить в гостинице, - ответил я. - Другого выхода у нас нет.

Пока жена собирала чемоданы и готовилась к переезду на новое место жительства, я начал знакомиться с людьми, создавшими Тюмени славу нефтяной столицы страны. Первым из них был начальник Главтюменгеологии Юрий Георгиевич Эрвье. Признаюсь, я не без волнения набирал его телефон. Эрвье, как и начальник Главтюменнефтегаза Виктор Иванович Муравленко, казались мне такими же символами могущества нашей страны, как создатель атомной промышленности Игорь Васильевич Курчатов или отец космического ракетостроения Сергей Павлович Королев. И это не было преувеличением. Нигде в мире не было таких запасов нефти и газа, нигде в мире не приходилось сталкиваться с такими трудностями при их разведке и освоении. Справиться с этим могли только выдающиеся люди.

Когда на другом конце телефонного провода раздался негромкий хрипловатый голос, я вздрогнул. Затем, перебарывая волнение, назвал себя и сказал, что хотел бы встретиться с начальником Главтюменгеологии. Эрвье сделал небольшую паузу и произнес:

- Приходите в два часа. Я вас жду.

Штаб тюменских геологов находился на центральной улице города недалеко от гостиницы «Заря». Ровно в два я был в кабинете его начальника. Эрвье оказался пожилым, совершенно седым человеком с коричневым, иссеченным глубокими морщинами лицом. Такие лица бывают у таежных охотников или... геологов. Протягивая мне сухую, жесткую ладонь, он приподнялся на стуле. Мы поздоровались. Я, по всей видимости, начал так жадно разглядывать его, что Эрвье, не выдержав, сказал:

- Я вас слушаю.

Я сел на стул, еще раз посмотрел на Эрвье, стараясь запомнить каждую морщинку на его лице, и спросил:

- Юрий Георгиевич, что представляет из себя Главтюменгеология? Что можно ожидать от работы геологов в ближайшее время? Или они уже открыли все, что можно открыть.

Эрвье достал папиросу, закурил, несколько раз глубоко затянулся и положил ее на край большой стеклянной пепельницы, стоявшей на столе.

- После открытия таких уникальных месторождений нефти, как Самотлорское, Мамонтовское, Усть-Балыкское, Федоровское, а также находящихся в Заполярье газовых гигантов Уренгоя, Медвежьего, Ямбургского многие думают, что поиск углеводородного сырья на территории Тюменской области можно если не прекратить вовсе, то во всяком случае ограничить, - сказал он. При этом мне показалось, что голос его начал скрипеть еще больше. Эрвье посмотрел на меня и продолжил: - Но если мы не будем вести опережающими темпами разведку, то очень скоро не сможем наращивать добычу нефти и газа. Промысловики всегда должны иметь под рукой резервные запасы. Только тогда можно работать, не заботясь о будущем. - Он протянул руку к папиросе, затянулся и снова положил ее на край пепельницы. Затем сказал: - Недавно на севере Сургутского района выявлено новое крупное месторождение нефти - Холмогорское. Это говорит о том, что Тюменское Приобье еще далеко не разведано. Я уверен, что здесь нас ждет немало открытий.

Я смотрел на Эрвье и мне казалось, что он и его кабинет высокого начальника взаимно исключают друг друга. Такой кабинет подходит ученому или чиновнику большого ранга, а Эрвье - человек природы. Даже внешний вид его скорее напоминает североамериканского индейца, а не кабинетного работника. Недаром на его лице запечатлелись и обские штормы, и заполярные вьюги. И мне показалось, что ему в этом кабинете тесно. Но он вдруг начал так говорить о геологии, что я замер.

- Мы еще не совсем ясно представляем себе структуру здешних залежей, - снова затянувшись папиросой, дребезжащим голосом сказал он. - В прошлом году на Южно-Сургутской площади была выявлена очень интересная нефтяная залежь, расположенная не в поднятии, а в виде гигантского песчаного клина, оказавшегося внутри глиняной ловушки. Таких месторождений может быть много, но у нас еще не отработаны надежные методы их поиска. Ни геологическая наука, ни мы, поисковики, пока не можем ответить и на вопрос, что представляет из себя так называемый Большой Салым, расположенный в Среднем Приобье. Вне зависимости от подземных поднятий и впадин недра здесь насыщены нефтью на площади, превышающей десять тысяч квадратных километров. Можете себе представить, что это такое? Первоначальный дебит многих скважин на Салыме свыше тысячи тонн нефти в сутки. Но после нескольких часов отбора он вдруг начинает резко падать. А когда скважина некоторое время отдохнет, все начинается сначала. Мы еще не сталкивались с подобным явлением и ученые тоже не могут пока понять механизм его действия. Предполагается, что запасы Салымского месторождения могут быть не меньше, чем на Самотлоре. Очень крупные залежи нефти могут находиться и в Заполярье. Но там тоже имеется своя специфика. Мы никак не можем пробурить и нормально испытать ни одну глубокую скважину на Уренгое. Ниже газовой залежи находятся пласты с аномально высоким давлением. Оно составляет многие сотни атмосфер. У нас нет оборудования, которое позволяло бы испытывать такие скважины. Но нефть там будет открыта, причем самого высокого качества.

Я слушал Эрвье, говорившего глуховатым, простуженным и оттого казавшимся дребезжащим голосом, смотрел, как он неторопливо курит папиросу, и думал о том, что вряд ли кому-то еще удастся совершить что-то подобное. Антарктиду открыли Лазарев и Беллинсгаузен, пролив между Азией и Америкой - Витус Беринг, отправленный в экспедицию российским императором Петром I, а сибирскую нефтегазоносную провинцию - Юрий Георгиевич Эрвье. Потом в Антарктиде побывали тысячи людей, через пролив проплыли тысячи кораблей, но имена первооткрывателей навсегда остались высеченными на скрижалях человеческой истории. Так будет и с севером Западной Сибири. Здесь наверняка выявят еще немало месторождений, но все следующие поколения геологов будут идти уже по следам Эрвье. Юрий Георгиевич не знал, о чем я думал, сидя перед ним. Он погасил папиросу и сказал:

- Я совершенно уверен в том, что значительные запасы нефти и особенно газа находятся на шельфе Карского моря. Это подтверждают месторождения, открытые на Ямале. Сейчас мы создали там нефтеразведочную экспедицию. Она работает на мысе Харасавэй. Так что дел в Тюменской области у нас еще очень много.

Он поднял глаза на висевшую на стене огромную геологическую карту Западно-Сибирской низменности. Мыс Харасавэй, расположенный на полуострове Ямал, находился на самом ее верху. 

Я проследил за его взглядом и спросил:

- Юрий Георгиевич, а какие открытия оказались для вас самыми памятными?

Он отвернулся от карты, на секунду задумался, потом сказал:

- Первым, конечно, было Березовское. И не потому, что там произошла авария. После Березова изменилось отношение к нашей работе со стороны государственных органов. Вторым был Шаим. Мы доказали, что на севере Тюменской области имеются промышленные запасы нефти. - Он достал еще одну папиросу, не спеша размял ее, закурил и, выпустив дым, произнес: - И до конца жизни не забыть газовые фонтаны на Пур-Пе и в Тазовском.

Эрвье закрыл глаза, словно заново переживая события, случившиеся девять лет назад. Он точно помнил дату и день недели. И даже все детали тех событий. Было это в понедельник, 11 февраля.

Телефонный звонок поднял его около часа дня из-за обеденного стола. Звонили с радиостанции.

- Юрий Георгиевич, - дрожащим голосом сказала радистка. - Вам только что телеграмма из Салехарда. Я зачитаю. «11 февраля 4-45 скважине 101 Пурпейской площади глубине 773 метра произошел выброс перешедший открытый газовый фонтан тчк 5-30 вокруг буровой появились грифоны тчк 7-30 начался пожар тчк Затем из скважины выбросило пятидюймовый инструмент вышка деформировалась упала образуется кратер тчк Месте газом выбрасывается много воды зпт жертв нет тчк Фонтан очень большой силы».

Радировал начальник объединения «Ямалнефтегазгеология» Вадим Бованенко. Несколько чувств сразу смешались в душе

Эрвье. Первое, успокаивающее, что все обошлось без жертв. Второе, радостное - открыт новый газоносный район и, по всей видимости, очень крупный. Фонтанов такой силы на тюменской земле еще не было. И третий вопрос, словно гвоздь, ударивший в голову - почему же произошла беда?

Вылететь в Тарко-Сале, до которого от Тюмени свыше тысячи километров, удалось только на следующий день утром. Когда

Эрвье вместе с пилотами шел к своему самолету ЛИ-2, его уже на летном поле догнал Быстрицкий, работавший теперь в Тюмени.

- Юрий Георгиевич, на Тазовской тоже беда, - задыхаясь, сказал он. - Только что в Главк передали радиограмму начальника экспедиции Подшибякина о том, что там аварийный фонтан с пожаром.

Эрвье показалось, что в этот день на него свалились все беды мира. Он дал Быстрицкому необходимые распоряжения. А сам заторопился к самолету. За ним поспешил Николай Григорьев - специалист Главка по ликвидации аварийных скважин. Больше никого с собой в самолет Эрвье не взял.

В аэропорту Тарко-Сале их встретили второй секретарь Тюменского обкома партии А.К. Протозанов и В.Д. Бованенко, прилетевшие из Салехарда, и главный инженер Главка

Н.М. Морозов, добравшийся сюда из Ханты-Мансийска. Посовещавшись несколько минут, Григорьева и Морозова решено было отправить на ЛИ-2 в Тазовское, а всем остальным на самолете АН-2 лететь к аварийной скважине на Пур-Пе.

- Если уж начинаются несчастья, они идут целой полосой, - сказал Эрвье, снова затянувшись и положив папиросу на край пепельницы. - Садиться пришлось на лед реки. Когда самолет коснулся лыжами занесенной снегом его поверхности, от удара треснула стойка шасси и мы послетали со своих сидений. Слава Богу, отделались легкими ушибами.

Буровая представляла собой необыкновенное зрелище. Газовый фонтан, вырываясь из нее, поднимался вертикально метров на пятьдесят, там вспыхивал, образуя клубящийся огненный шар, похожий на атомный гриб.

Ели и пихты, присыпанные снегом, мокро блестели, самые ближние к скважине уже дымились. Огромный кратер рос на глазах, продвигаясь к реке. Буровики спасали все, что можно было спасти, но ближе, чем метров на двести пятьдесят к горящей скважине нельзя было подойти. У края кратера дымились остатки гусеничного тягача и бывшая котельная. Эрвье понимал, что спасти уже ничего нельзя, надо было думать, как усмирять неуправляемый фонтан.

Вернувшись вечером на вызванном специально вертолете в Тарко-Сале, стали выяснять причину аварии. Она заключалась в нарушении технологии бурения.

- Такие аварии ликвидируются одним способом, - глядя на меня, сказал Эрвье. - Сначала надо погасить факел. Затем смонтировать новую буровую, пробурить наклонную скважину так, чтобы она подошла к стволу аварийной и задавить фонтан тяжелым глинистым раствором. Для этого в раствор добавляют специальный утяжелитель - барит. Когда составили список необходимого оборудования и подсчитали его вес, оказалось, что он составляет 1700 тонн. Плюс еще шестьсот тонн горючего, необходимого для работы техники. В связи с тем, что никаких дорог до Тарко-Сале нет, завезти все это можно было только с по-мощью авиации. Тюменское управление гражданской авиации не смогло бы этого сделать, даже если бы переключило на наши перевозки весь свой авиапарк. Я не знал, что делать, но Александр Константинович Протозанов сказал: «Надо сообщить об аварии в Правительство и просить помощи у него. Своими силами нам здесь не справиться».

На следующий день телеграмма ушла в Москву, а Эрвье вместе со своим сопровождением отправился на вертолете в Тазовское. Там был такой же неуправляемый фонтан, что и на Пур-Пе, разница состояла лишь в том, что здесь не было кратера. Мастер по ликвидации аварий Николай Григорьев уже сделал свои расчеты. Надо было взрывом потушить пламя, установить на скважине необходимое оборудование и задавить ее тяжелым раствором. С его планом согласились. Через месяц авария в Тазовском была устранена.

А с горящей скважиной на Пур-Пе пришлось возиться почти полгода. Сразу после телеграммы Эрвье и Тюменского обкома партии Председатель Совета Министров РСФСР Г.И. Воронов распорядился оказать тюменцам необходимую помощь и выделить средства для покрытия расходов по ликвидации аварий. Для перевозки грузов были привлечены самолеты полярной авиации АН-12 и вертолеты МИ-6. Самолеты доставляли грузы в Тарко-Сале, вертолеты перебрасывали их на буровую. Когда смонтировали новую установку и пробурили наклонную скважину до ствола аварийной, в нее стали закачивать воду и вслед за ней тяжелый глинистый раствор. Расчет был на то, что, когда мощный напор воды достигнет аварийной скважины, давление в ней упадет до нуля. Тут и должен будет сыграть свою роль глинистый раствор. Но скважина не хотела усмиряться. Борьба с ней длилась несколько дней, пока люди не победили.

- Из этих аварий мы сделали два вывода, - сказал Эрвье. - Первый заключался в том, что мы вышли в район, где залегают крупнейшие газовые залежи мира и нам надо быть готовыми к их разведке. Второй касался авиации. Мы научились пользоваться ей для доставки в Заполярье своих грузов.

Рассказ настолько захватил меня, что я не выдержал и сказал:

- Юрий Георгиевич, если в какой-нибудь нефтеразведочной экспедиции возникнет нештатная ситуация и вы полетите туда, возьмите меня с собой.

В его глазах промелькнул хитроватый огонек, он улыбнулся краешком губ и ответил:

- Лучше будет, если нам с вами никогда не придется сталкиваться с подобными вещами.

В Главтюменгеологии в то время поиск новых залежей топлива вели тридцать нефтеразведочных экспедиций. У геологов были свои научные подразделения, мощная база материально-технического снабжения. Под руководством Эрвье в общей сложности работало более пятидесяти тысяч человек. Ни одной крупной аварии после Пур-Пе и Тазовского в Главке не было.

Я очень жалею, что за все время работы в Тюмени мне не удалось ни разу побывать вместе с Эрвье в нефтеразведочной экспедиции. Да и заходил я к нему не так часто. Если нужно было узнать какие-то подробности о новом открытии, чаще всего шел к главному геологу Главтюменгеологии Фарману Салманову, с которым у меня установились дружеские отношения. Мы поддерживали их много лет, в том числе и тогда, когда Салманов, сменив Эрвье, стал начальником Главка, а затем заместителем министра геологии СССР. Но Эрвье был первым. Как Лазарев или Беллинсгаузен, как Семен Дежнев или Витус Беринг, как Юрий Гагарин.

Первой моей заметкой, переданной в «Правду» из Тюмени, было сообщение о том, что геологи Тарко-Салинской экспедиции открыли новое месторождение нефти, которое назвали Тарасовским. Эрвье не было на месте и я попросил прокомментировать это открытие Салманова.

Фарман Курбанович в отличие от своего начальника был очень эмоциональным человеком. С первых слов он начал разговаривать со мной на «ты» и я, сам не заметив этого, вдруг стал отвечать ему тем же. У Салманова было редкое качество моментально располагать людей к себе.

Выпускник Бакинского нефтяного института, он нашел себя в Сибири, женился на русской, и Сибирь стала его второй родиной. Я уже упоминал о том, что первую нефть он начинал искать в Кемеровской области. Но, поняв, что ее там не может быть, погрузился вместе со всем коллективом на баржу и прибыл в Сургут. До перехода в Главк он возглавлял в Приобье несколько экспедиций и открыл немало нефтяных месторождений, в том числе уникальных. К тому времени, когда мы познакомились с ним, он уже был лауреатом Ленинской премии и Героем Социалистического Труда. Занимался Салманов и наукой. Не так давно получил ученую степень доктора геологии. Я спросил, для чего ему это нужно?

- Ты понимаешь, - поблескивая большими темными глазами, сказал Салманов. - Тринадцать лет назад мне довелось участвовать в конференции, обсуждавшей перспективы поиска нефти и газа в Западной Сибири. И вот вылезает на трибуну один москвич и начинает доказывать, что никакой нефти в Тюменской области быть не может. Я смотрю на тех, кто сидит рядом, и вижу, что некоторые верят ему. Меня это просто взорвало. Ведь от таких конференций зависело обеспечение нас ресурсами. Я соскочил с места и кинулся к трибуне. Но председательствующий не дал мне слова. «Какое право ты имеешь возражать? - сказал он. - Здесь выступает кандидат наук. А ты кто?» Меня это так задело, что я сразу же решил писать кандидатскую диссертацию. А когда защитил ее, написал докторскую. Теперь для меня открыты все трибуны.

Салманов засмеялся и погладил ладонью свои короткие усики.

- А что стало с твоим оппонентом? - спросил я.

- Он так и остался кандидатом наук. Сел не на ту лошадь.

Говорил Салманов быстро, глотая слова, к тому же имел сильный кавказский акцент. Но слушать его всегда было интересно. Я спросил его о том, что означает для тюменских геологов открытие Тарасовского месторождения.

- То, о чем мы говорили всегда. Большая нефть есть не только в Среднем Приобье, но и на севере области. Именно у нас самая эффективная разведка во всей стране. Из трех скважин, пробуренных на тюменской земле, каждые две дают нефть или газ. Сюда и должны направляться основные ресурсы. К сожалению, мы работаем в условиях постоянного, острого дефицита. Это не только сдерживает разведку, но и не всегда позволяет нефтяникам вовремя вводить в эксплуатацию новые площади. Слетай к нашим геологам, посмотри, как они работают, - посоветовал Салманов.

Я послушался его совета. Побывал в Тарко-Сале, Уренгое, Тазовском. Проблемы у всех геологов Западной Сибири были одни. Им не хватало буровых установок, труб, транспортной техники, приспособленной для сибирского севера, нормальных бытовых условий. Но работали они, не щадя себя, и открывали одно месторождение за другим. Слава государства, его значение в мире пересиливало все остальное. Они знали, что без надежного обеспечения страны собственным топливом экономику развивать нельзя. Никто не подарит нам свои ресурсы и свои рынки. Мы привыкли рассчитывать только на себя, быть впереди планеты всей и не хотели никому отдавать этого первенства.

Получив номер газеты со своей первой заметкой, в которой под моей фамилией стояла короткая приписка «корр. «Правды», я не ощутил ни радости, ни гордости. Вместо этого почувствовал огромную ответственность, свалившуюся на плечи. Я вдруг понял, что теперь каждое мое слово будет рассматриваться словно под микроскопом. Ведь «Правда» - орган ЦК КПСС, а собственный корреспондент - ее официальный представитель на месте. Я, конечно, знал это и раньше. Но одно дело знать и совсем другое быть в шкуре этого корреспондента. В душе который уже раз в жизни появилось тревожное чувство: справлюсь ли? Но я тут же подавил его. Надо было не расслабляться, а вгрызаться в тюменскую жизнь, завоевывать авторитет. Добиться уважения можно только хорошей работой.

Вскоре мне выпал случай побывать у начальника Главтюменнефтегаза Виктора Ивановича Муравленко. Еще работая в Томской области, я дважды видел его, правда, с высокой трибуны. Первый раз в Сургуте, где проводился актив Главка и я вместе с делегацией томских нефтяников был его участником. Второй раз в Стрежевом. Нефтегазодобывающее управление «Томскнефть» входило в состав Главтюменнефтегаза и Виктор Иванович прилетел на Томский север разбираться с его проблемами, которых было более, чем достаточно. А за день до этого в Стрежевой прилетел Лигачев. После подробного знакомства с делами состоялось большое совещание нефтяников. Выступая на нем, Муравленко говорил негромко, не напрягая голоса. Но все, кто был там, слушали его, боясь пропустить хотя бы слово. С таким же не скрываемым вниманием слушал его и Лигачев. Мне показалось, что Егору Кузьмичу доставляло особое удовольствие общаться с этим человеком. Муравленко никогда не выходил из себя, не произносил ни одного лишнего и, уж тем более, резкого слова. Это был в высшей степени интеллигентный человек. Он обладал колоссальной эрудицией, ему не надо было повышать голоса, для решения любой проблемы у него всегда хватало логических доводов.

Тогда же в Стрежевом пронесся слух о том, что Лигачев предложил Виктору Ивановичу Муравленко баллотироваться кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР по Томской области. Томичи считали, что если начальника Главка изберут от их области, он будет помогать им еще больше. Но Муравленко от предложения отказался. Позже, уже в Тюмени, я узнал подробности этой истории.

Муравленко приехал в Тюмень депутатом Верховного Совета СССР. Его избирали в Куйбышевской (ныне Самарской) области. Когда подошли очередные выборы, в списках кандидатов в депутаты от Тюменской области его не оказалось. По всей видимости, весь список был заранее утвержден и согласован с Москвой и первый секретарь обкома Борис Евдокимович Щербина не решился на его исправление. Об этом узнал Лигачев и тут же предложил Муравленко выставить свою кандидатуру от Томской области.

- Томичи вас знают и любят, и можете быть уверены, что они вас изберут, - заверил Егор Кузьмич.

Тут уж взыграло самолюбие тюменцев. Они всегда смотрели на томских нефтяников как на своего меньшего брата и ни в коем случае не могли допустить, чтобы начальник их ведущего Главка представлял в Верховном Совете СССР интересы другой области. Щербина тут же встретился с Виктором Ивановичем и попросил его баллотироваться в Верховный Совет. Мне думается, что, делая предложение начальнику Главка, Лигачев заранее знал его ответ. Как знал и то, какая реакция должна последовать вслед за этим в Тюмени. Именно на нее он и рассчитывал. Лигачев оказался тонким политиком и нашел единственно верный способ исправления ошибки. Но тогда, отправляясь к Муравленко, я еще ничего не знал о подробностях этой истории...

Нефтяники Тюменской области достигли исторического рубежа: отправили на перерабатывающие заводы стомиллионную с начала года тонну нефти и таким образом вышли на первое место в стране по ее добыче. До этого больше всех нефти производила Татария. Я позвонил Виктору Ивановичу и попросил его о встрече для того, чтобы он прокомментировал это событие. Муравленко с большим уважением относился к журналистам. Об этом говорил хотя бы тот факт, что весь первый этаж здания Главка он отдал областной газете «Тюменская правда», которая в то время не имела своего помещения. Виктор Иванович назначил мне время встречи и я не без волнения отправился к нему.

Муравленко был в элегантном темном костюме, безукоризненной белой рубашке и хорошем галстуке. Его глаза хитровато блестели и мне показалось, что я пришел в самое время. Когда настроение человека ничем не омрачено, с ним легче разговаривать. Так близко мне пришлось встретиться с ним впервые и я невольно задержался на нем взглядом. Вблизи он выглядел совсем не таким, как с трибуны.

Я знал, что кроме всех титулов (лауреат Ленинской и Государственной премий, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР нескольких созывов) он был еще и профессором. Это звание он получил в Куйбышевском нефтяном институте. Но начальник Главка, как мне казалось, в первую очередь должен был выглядеть все же производственником.

В состав Главтюменнефтегаза в то время входило 148 организаций,  разбросанных по всему Северу, в них работали свыше семидесяти пяти тысяч человек. Управлять таким гигантским коллективом мог только зубр. А Муравленко выглядел рафинированным интеллигентом, даже ладонь его, когда мы здоровались, показалась мягкой, совсем не похожей на рабочую. Но у него был проницательный взгляд и высокий лоб мыслителя. Этот взгляд невольно приковывал к себе внимание, за ним скрывалась большая и глубокая постоянная работа мысли.

Когда мы начали разговаривать, мне показалось, что Муравленко помнит буквально все. Он знал ежесуточную добычу каждого нефтегазодобывающего управления, проходку скважин каждого управления буровых работ, знал по имени каждого бурового мастера, начальника участка и еще многие сотни, а, может быть, и тысячи других людей. Его потрясающая память просто поражала. За все время разговора Муравленко ни разу не взял в руки ни одной бумажки с цифрами. Он жил делами Главка, рабочий пульс громадного нефтегазового комплекса стучал в его жилах, наполнял сердце. Он гордился тем, что мог сделать в Тюмени.

- Всего девять лет потребовалось нам, чтобы выйти на стомиллионный рубеж добычи, - сказал Виктор Иванович и, положив на стол ладони, посмотрел на меня. - Ни один нефтедобывающий район страны не знает таких темпов. До конца года мы добудем еще шестнадцать миллионов тонн. За эти девять лет мы ввели в разработку пятнадцать месторождений. Самое крупное из них - Самотлор. Он даст в этом году 61,5 миллиона тонн нефти.

- Каким образом это удалось сделать? - спросил я. - Ведь на Севере до сих пор нет дорог, не построены города, нефтепромыслы напоминают крошечные островки в океане болот. Есть ли примеры чего-либо подобного в других странах?

Муравленко, вскинув брови, даже удивился этому вопросу. Немного наклонил голову, помедлил и сказал:

- Примеров нет. Прецедент подобного освоения впервые в мировой практике создаем мы. Это очень трудно потому, что приходится делать все одновременно. Строить города и дороги, прокладывать линии электропередачи и трубопроводы, обустраивать нефтяные месторождения. Правительство выделяет нам большие ресурсы. Детали домов в Сургут, Нижневартовск, Нефтеюганск везут из Минска, Ленинграда, Перми и других городов. На нас работают сотни заводов и многие тысячи людей по всей стране. Но все это могло бы пойти прахом, если бы у нас не был создан хороший, целеустремленный коллектив. Вы знаете, - Муравленко снова посмотрел на меня и в его глазах сверкнули искорки, - для многих людей работа, которую они делают, совпала со смыслом их жизни. Поговорите с нашими людьми. Они приехали сюда из Поволжья, Ставрополья, Украины, Белоруссии. Приехали на наш Север потому, что им здесь интересно. К нам каждый день приходят десятки писем со всех концов страны с просьбой принять на работу.

- Скажите, это правда, что, когда Косыгин приезжал сюда, вы попросили его ежегодно выделять для продажи нефтяникам две тысячи легковых автомобилей? - спросил я.

Этот вопрос показался мне интересным потому, что многие в то время боялись обращаться с такими просьбами напрямую к руководителям государства. Трубоукладчики или бульдозеры попросить могли, а вот легковые машины для своих рабочих почему-то нет.

- Да, обращался, - просто ответил Муравленко. - В прошлом году Алексей Николаевич был у нас в Тюмени, рассказывал о том, как в Тольятти пустили крупнейший в стране завод по производству легковых автомобилей. Я спросил его: «А нельзя ли сделать так, чтобы эти автомобили без всякой очереди могли покупать тюменские нефтяники?» «Пишите письмо», - сказал Косыгин. Письмо было уже написано. Я достал его из кармана и протянул ему. И вопрос был решен. 

Муравленко умел ценить труд каждого человека и умел заботиться о людях. И они отвечали ему тем же. Он был крупнейшим организатором производства, видел все проблемы, знал, с какой надо начинать, чтобы быстрее добиться конечного результата. В нефтедобыче это была проходка скважин. Поэтому, говоря о стомиллионной тонне добытой нефти, он первым делом упомянул буровиков.

- В нефтяном Приобье самая высокая скорость проходки скважин на бригаду, - сказал Муравленко. - Нижневартовское управление буровых работ № 1, например, за три года и девять месяцев нынешней пятилетки пробурило один миллион 165 тысяч метров горных пород и сдало в эксплуатацию четыреста шестьдесят скважин. Таких скоростей проходки не знал еще ни один коллектив страны. Очень хорошо работают у нас все остальные буровики. Мы широко применяем кустовое бурение, автоматику и телемеханику промыслов, вместе со строителями внедряем метод блочных конструкций. Он намного сокращает сроки возведения объектов. Время для нас - главный критерий эффективности. Его постоянно не хватает.

Мне показалось, что Муравленко торопил сам себя. Стомиллионная тонна нефти с начала года лишь рубеж на пути к еще более высокой цели. Ее добычу надо было увеличить и в два, и в три раза. Страна остро нуждалась в этом. Муравленко более, чем кто-либо, знал ситуацию. Он не только постоянно встречался, но и дружил с Председателем Госплана СССР Николаем Константиновичем Байбаковым, неоднократно бывал у Косыгина. У него были громадные планы и для их завершения он установил предельно сжатые сроки.

Я торопливо заносил в блокнот все, что говорил начальник Главтюменнефтегаза. Вернувшись в гостиницу, перечитал блокнот и сел писать материал в газету под рубрику «Факт и комментарий». Под этой рубрикой в «Правде» шли самые оперативные корреспонденции с места события. Закончив писать, тут же вызвал стенографистку и передал материал в редакцию. На следующий день он был опубликован в «Правде». Когда я увидел его, мне показалось, что у меня  за спиной вырастают крылышки. Материал был не только заметным, но и сверхоперативным. Из всех средств массовой информации «Правда» первой сообщила о том, что тюменские нефтяники добыли с начала года стомиллионную тонну топлива. Мои коллеги из других изданий, в том числе ТАСС, проспали это событие. За что и получили нахлобучку от своих редакций. Они сделали из этого вывод. Некоторые из них, стараясь выскочить с новостью раньше остальных, иногда стали передавать сообщения о событиях, которые еще не наступили. Чем вызывали резкое раздражение обкома партии. Об этом я расскажу позже. Для себя же из встречи с Муравленко я сделал совершенно другой вывод. Надо было лететь на Самотлор и детальнее узнать, что там происходит. Не зря о нем так много говорил начальник Главка. Если одно это месторождение дает больше половины всей тюменской нефти, значит оно должно быть главным объектом журналистского интереса.

 

10

  Из Тюмени до Нижневартовска самолет ТУ-134 летит всего один час тридцать минут. Я впервые попал в этот город, который был у всех на слуху, и с интересом знакомился с ним. Нижневартовск расположен всего в шестидесяти километрах севернее Стрежевого и природа в обеих городах совершенно одинакова. Та же безмолвная, немного угрюмая Обь, та же мрачная, бесконечная тайга вокруг. Только вот тюменские нефтяники уже успели построить здесь бетонную взлетно-посадочную полосу для современных реактивных самолетов, а в Стрежевом о такой полосе еще мечтали. Правда, здание аэровокзала оставалось все тем же деревянным и стареньким, но рядом с ним уже поднимался двухэтажный корпус из красного кирпича новых воздушных ворот города.

На дворе стоял сентябрь, недавно прошел дождь и улицы Нижневартовска были покрыты тонким слоем липкой и скользкой серой грязи. Ходить по ним можно было только в резиновых сапогах. Я еще из Тюмени позвонил в горком и попросил, чтобы заказали гостиницу и прислали в аэропорт машину. В городе тогда уже проживало более пятидесяти тысяч жителей, но в нем была всего одна маленькая деревянная двухэтажная гостиница, принадлежавшая нефтяникам. Точно такая же, как в Стрежевом. На первом ее этаже располагалось небольшое кафе и несколько номеров, на втором - комнаты жильцов. Один номер второго этажа был оборудован для совещаний. В нем, кроме спальни, имелась большая комната с длинным столом, за которым можно было проводить заседания. В этом номере останавливалось только высокое начальство. В первую очередь руководители области и Главка и гости из Москвы. Как мне сказали, год назад в этом номере жил Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. Он тоже прилетал сюда, чтобы своими глазами увидеть, как идут дела на Самотлоре.

В Нижневартовске до этого не было ни одного помещения, в котором можно было бы провести общегородское мероприятие. Нефтяники решили построить свой Дом культуры. Но поскольку денег на него ни в Министерстве, ни в Госплане не отпускали, они на свой страх и риск, сделав немало усовершенствований, переоборудовали под Дом культуры типовую ремонтно-механическую мастерскую, которые поступали на Север по мере потребности. Дом культуры получился неплохой и они с гордостью показали его Косыгину. Председатель Совета Министров неторопливо прошел по вестибюлю, скользнул взглядом по зрительному залу и спросил:

- Во сколько он вам обошелся?

Нефтяники, боясь, что им сделают упрек за излишнюю трату денег, назвали цифру, которая была значительно меньше истраченной. Косыгин, глубоко вздохнув, сказал:

- Добавили бы еще столько и сделали человеческий.

После этого Главтюменнефтегазу, бывшему генеральным заказчиком по застройке Нижневартовска, выделили деньги на строительство современного Дворца культуры. Проезжая по городу, я видел, что его уже начали возводить. О Косыгине и в Тюмени, и в Нижневартовске все говорили с очень большим уважением...

Устроившись в гостинице, я направился в горком партии. Надо было познакомиться с первым секретарем, побольше узнать о городе и его проблемах. Ведь теперь в Нижневартовске мне придется бывать довольно часто. Первым секретарем оказался Сергей Дмитриевич Великопольский - человек примерно моих лет, до недавнего времени бывший здесь секретарем по идеологии, а до этого работавший в обкоме комсомола. Наш первый разговор с ним почему-то никак не мог завязаться, поэтому прямо от него я позвонил начальнику управления «Нижневартовскнефть» Роману Ивановичу Кузоваткину и пошел к нефтяникам.

Кузоваткин оказался человеком суховатым, слишком занятым делами и потому предельно конкретным. Мне показалось, что он не очень обрадовался встрече с корреспондентом «Правды».

- С чем приехали и что вас интересует? - казенным голосом спросил он и кивнул на стул, приглашая садиться.

- Меня интересует все, что связано с Самотлором, - сказал я. - В том числе и вы. Ведь его осваивает ваше управление.

- А чего о нем говорить? - пожал плечами Кузоваткин. -

О Самотлоре, по-моему, уже все сказано.

- Я о нем, например, почти ничего не знаю. А это значит, что читатели нашей газеты - тоже.

- Знаете что? - вдруг оживился Кузоваткин и пристально посмотрел на меня. - Съездите на месторождение, гляньте на него своими глазами. А потом поговорим. Не возражаете?

Я до сих пор не знаю, почему ему в голову пришла такая мысль. Может быть потому, что у него не было времени на беседу, может быть имелись какие-то другие причины. Но мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Кузоваткин тут же распорядился насчет машины, дал сопровождающего. Мы договорились, что завтра с утра встретимся снова и я направился на Самотлор.

На улице дул промозглый ветер, тяжелые, рваные тучи тянулись над самым городом. Я часто сталкивался на Севере с такой погодой, она всегда навевала на душу тоску. Но сегодня погода показалась особенно неприветливой. У дверей объединения стоял заляпанный грязью «УАЗик», который ждал нас. В нем  было тепло и уютно, и вскоре, миновав несколько пятиэтажных домов и целый микрорайон из притулившихся друг к другу балков, мы оказались за городом.

Месторождение было всего в нескольких километрах от Нижневартовска. К нему уже проложили бетонную дорогу, разрезавшую уходящее почти до горизонта болото, покрытое редкими чахлыми рыжеватыми сосенками. Куда ни глянь, везде разбухший от влаги буро-зеленый мох с блюдцами темной таинственной воды. Казалось, что в этих местах не может быть никакой жизни. Но вот вдали нарисовался ажурный силуэт буровой. К ней вела выложенная из сосновых бревен лежневка. Мы миновали ее и увидели огромное озеро. В нескольких сотнях метров от него на искусственном острове, к которому вела такая же лежневка, тоже стояла буровая. «Как же здесь работать?» - подумал я и начал догадываться, почему Кузоваткин захотел сначала познакомить меня с Самотлором, а уж потом вести разговор о нем. Надо было увидеть условия, в каких приходилось трудиться нефтяникам.

А дорога, между тем, пробираясь среди болот, уходила все дальше. Однажды рядом с ней я увидел торчащий из болота ковш экскаватора. Мне показалось, что кто-то специально положил его на зеленый мох. Сопровождающий, перехватив мой взгляд, сказал:

- Вот только ковш и остался наверху. А весь экскаватор ушел в трясину на дно болота. Хорошо, что хоть экскаваторщик успел выскочить.

- И часто у вас бывают такие случаи? - спросил я.

- Не часто, но бывают.

Экскаватор утонул, а буровые стояли. Это было удивительно. Кроме буровых над болотом возвышались ажурные серебристые конструкции установок комплексной подготовки нефти, электрические подстанции, тянулись линии электропередачи. Болото показывало свой характер, но люди уже прочно оседлали его.

Утром я снова был в кабинете Романа Ивановича Кузоваткина. На этот раз он встретил меня приветливее.

- Ну и как вам, Самотлор? - спросил он.

- Если вы имеете в виду болота, то они меня впечатлили, - ответил я.

- Меня они тоже впечатлили, - сказал Кузоваткин. - Но все дело в том, что Самотлор - самое крупное месторождение нефти в Советском Союзе. Геологи уверяют, что его запасы составляют три миллиарда тонн. Я думаю, что меньше, но в любом случае ничего подобного у нас еще не было. И, я совершенно убежден, не будет. Хотя геологи утверждают обратное. Могу только пожелать им удачи. Сегодня Самотлор дает больше половины всей тюменской нефти. Весь прирост ее добычи в этой пятилетке идет, в основном, за счет него. - Кузоваткин замолчал, достал из лежащего на столе спичечного коробка спичку и начал крутить ее в пальцах. Потом, помедлив, сказал: - Самотлор нельзя осваивать так, как мы начали разрабатывать другие месторождения. Он уникален, потому и отношение к нему должно быть особое.

При этих словах Кузоваткин так нажал на спичку, что она с сухим треском лопнула, он выбросил ее в пепельницу и достал новую. Я понял, что Роман Иванович недоговаривает, у него на душе лежит что-то такое, от чего он никак не может освободиться.

- А сейчас этого особого отношения нет? - спросил я, глядя ему в глаза.

- Нет, - твердо ответил Кузоваткин. - Многие рассматривают Самотлор, как большой карман. Чем глубже в него засунешь руку, тем больше выгребешь. Но ведь надо думать и о том, что будет после этого. Бездонных карманов не бывает.

- Кто же может засунуть туда руку, кроме вас? - спросил я.

- Кто угодно. Министерство, Госплан... Ведь главная часть валютной выручки страны идет от продажи нефти. На эти деньги, кстати, мы покупаем не только ширпотреб, промышленное оборудование, но и трубы для наших нефте- и газопроводов. Разведанные запасы сырья в Тюменской области действительно огромны. Но для того, чтобы осваивать новые месторождения, кроме ресурсов надо иметь базу освоения. А у нас этого пока, к сожалению, нет. В то же время на Самотлор мы уже вышли.

И у многих появился очень большой соблазн решить все проблемы за счет него.

И Кузоваткин, загибая пальцы, начал перечислять то, на чем, по его мнению, надо сосредоточить сейчас главное внимание.

Самой большой бедой освоения территории является отсутствие в области базы стройиндустрии. Все строительные материалы, включая кирпич, железобетон, металлические конструкции на Тюменский север везут из других регионов, иногда за тридевять земель. Например, из Ленинграда, Белоруссии, с Украины. Это неимоверно удорожает строительство, тем более, что на Север до сих пор не пришла железная дорога. Все грузы доставляются летом по реке, зимой - с помощью авиации. Все до мельчайшей подробности учесть нельзя, поэтому, когда начинает сдаваться объект, обнаруживается нехватка то одного, то другого.

Министерство нефтяной промышленности, Госплан СССР, Тюменский обком партии приняли неправильную концепцию строительства северных городов. Их решили возводить только капитальными методами промышленного строительства. А на самих месторождениях создавать вахтовые поселки. В результате тысячи людей вынуждены ютиться в балках, которые представляют из себя ничто иное, как самые настоящие трущобы. Между тем, на Севере имеются неограниченные запасы леса, из которого можно возводить прекрасные деревянные дома со всеми удобствами. Наши предки строили их и они стоят здесь сотни лет. Деревянные дома строятся на севере Канады, на Аляске, где американцы тоже нашли нефть. А у нас возводить их не разрешают. Госстрой строго следит за выполнением принятой концепции. Что же для человека важнее - воздушный замок, который из мечты неизвестно когда превратится в реальность, или нормальное жилье, которое любой наш служащий может построить для себя в течение года? Мы готовы помочь в этом своим работникам материалами, транспортом, всем остальным, что имеется в нашем распоряжении.

Разрешение на строительство индивидуального деревянного жилья резко облегчило бы освоение новых, особенно отдаленных месторождений. Правда, кроме разрешения, для этого необходимо принять программу строительства автомобильных дорог. Одной железной дороге справиться с нашими проблемами невозможно. Я вам скажу, что, когда мы проведем железную дорогу до Нижневартовска, она будет несколько лет полностью загружена только одной перевозкой труб для магистральных нефтепроводов.

Необходимо думать и о будущем здешних городов. Нельзя превращать их только в спальные районы для нефтедобытчиков. Рано или поздно добыча нефти стабилизируется. Что делать людям, которые высвободятся в результате этого? Их будут тысячи и тысячи. Мы строим для них сейчас жилье, детские сады и школы, поликлиники, магазины. Что тогда делать со всем этим?

Между тем на наших промыслах уже сейчас ежегодно сжигается в факелах свыше десяти миллиардов кубометров газа. Вы были на промысле и собственными глазами видели эти факела. А ведь попутный газ - это ценнейшее сырье для нефтехимии. В каждую навигацию мы с неимоверными муками завозим на Север сотни тысяч тонн горючего. Его можно получать на месте. Если мы хотим по-настоящему обжить этот край, нам просто необходимо развивать здесь нефтепереработку и нефтехимию.

Кузоваткин снова сломал спичку и, как и раньше, выбросил ее в пепельницу. Я буквально по пунктам записывал в блокнот все, что он говорил. Самотлор ставил перед страной огромные проблемы. В них надо было разбираться, а для этого требовалось встречаться и с Муравленко, и с Богомяковым, и с руководителями Министерства нефтяной промышленности и Госплана СССР. И еще одно сразу залезло в душу: не надорвется ли Самотлор от повышенных планов и социалистических обязательств?

А может  наоборот - надо сразу взять все от Самотлора, создав за счет него базу для освоения других месторождений?

- Сколько же все-таки планируется добывать нефти с главного месторождения страны? - спросил я.

Роман Иванович на мгновение задумался, потом сказал:

- Смотря с какой точки зрения к этому подходить. В этом году мы должны получить здесь шестьдесят один миллион тонн. Но Самотлор может дать и сто, и сто пятьдесят миллионов. Правда, если мы выйдем на эти самые сто пятьдесят миллионов, то на следующий же год начнется резкое падение добычи. Чтобы не нарушать геологию пласта и как можно выше поднять коэффициент нефтеотдачи, необходимо очень точно рассчитать максимальную добычу. И потом в течение десяти, а, может быть, и больше лет держать ее на этом уровне. Нельзя рвать такое уникальное месторождение, потомки нам его не простят. Именно этим мы сейчас озабочены больше всего.

Скажу откровенно, тогда я не совсем осознал, да, наверное, и не мог до конца осознать всей озабоченности главного хозяина Самотлора. Это осознание пришло примерно через три года, когда в Главтюменнефтегазе начались другие, очень сложные времена. А пока и тех проблем, которыми поделился Кузоваткин, было более чем достаточно для нескольких крупных статей. Я распрощался с ним, пообещав как можно чаще бывать в Нижневартовске и писать не только о героических делах нефтяников, но и о том, что вызывает у них наибольшие заботы.

Из конторы «Нижневартовскнефти» я направился в управление буровых работ № 2, которое готовило для нефтяников промысловые скважины. Его возглавлял Авзалитдин Гизятуллович Исянгулов. Это был немного полноватый черноволосый человек среднего роста с круглым лицом и хитроватыми поблескивающими глазами. Исянгулов был хорошо известен не только на Тюменском севере. Работать он начал в Башкирии, где прошел путь от бурового мастера до начальника управления и прославился, как волевой, знающий, расчетливый руководитель. Когда началась добыча нефти в Тюмени, он так же как когда-то Фарман Салманов, вместе со всем своим коллективом переехал из Башкирии в Урай, где его буровики побили все тогдашние рекорды скорости проходки скважин.

В 1971 году коллектив Исянгулова снова в полном составе снялся с места и перебрался в Нижневартовск, чтобы начать освоение Самотлорского нефтяного месторождения.

- Куда направитесь после Самотлора? - спросил я после того, как мы поздоровались и Исянгулов усадил меня у своего стола.

- Никуда, - ответил Исянгулов и пристукнул кулаками по столу, словно проверяя на прочность свое рабочее место. - У нас на Самотлоре дел хватит до конца жизни.

- А как семья воспринимает такие переезды? - невольно вырвалось у меня. Я по себе знал, что поговорка: «Два раза переехать - все равно, что один раз погореть» родилась не на пустом месте.

У меня самого до сих пор не было квартиры.

- А что семья? - пожал плечами Исянгулов. - Моя семья все время со мной. У нас так принято - куда я, туда и жена с детьми.

Позже я узнал, что так было не у всех нефтяников. Жена начальника Нефтеюганского управления буровых работ Александра Филимонова, помучившись с ним год во времянке, хлебнув досыта и северных морозов, и сибирского гнуса, вернулась назад на берега Волги и наотрез отказалась переезжать в Тюменскую область. Как ни уговаривал ее Филимонов, сохранить семью не удалось. На тюменской земле он прославился на всю страну, стал лауреатом Государственной премии, Героем Социалистического Труда, а драма личной жизни нет-нет да и напоминала о себе сердечной болью.

Исянгулов поднял на меня глаза и, как бы продолжая разговор, сказал:

- Конечно, на каждом новом месте надо все начинать с нуля.

И быт свой устраивать, и учиться работать по-новому. На Самотлоре все не так, как на Шаимских месторождениях, где мы работали раньше. Условия здесь совершенно другие. Строители готовят нам точки зимой. Чтобы мы могли протащить к ним буровые, промораживают болота, строят лежневые дороги, отсыпают площадки.

С каждой такой площадки, не передвигая установку, мы бурим по несколько скважин. Для этого пришлось освоить наклонное бурение. Раньше мы это делали только в исключительных случаях.

Он опять посмотрел на меня и предложил:

- Вы бы съездили на нашу буровую. Там все увидите своими глазами.

Вместе с вахтой буровиков я снова отправился на Самотлор. Под вахтовый автобус была приспособлена самая мощная в то время вездеходная машина «Урал». Вместо кузова на нее поставили будку с жесткими сидениями. На них разместились буровики во главе со своим мастером Григорием Петровым. Пока автобус неуклюже переваливался на скользких бревнах лежневки, Григорий Кузьмич рассказывал мне о своих первых впечатлениях о Самотлоре.

- Я сюда приехал раньше своей бригады, - поглядывая в окно, за которым проплывало бесконечное болото, неторопливо говорил он. - Решил осмотреться и подготовить все для работы на новом месте, чтобы бригада не имела ни дня простоя. Чтобы прилетели - и прямо с аэродрома на буровую. Так и получилось. 22 октября 1971 года мы забурили здесь свою первую скважину.

В тот год бригада прошла 56 тысяч метров скважин. Такая скорость бурения и по сибирским понятиям считалась очень высокой. Но основной «метраж» падал на место прежней работы. Там для бригады не было никаких секретов - геологический разрез площади хорошо изучен, режимы проходки отработаны. Тут же все приходилось осваивать заново.

На Шаиме наклонное бурение было исключением. Его применяли в том случае, когда установить станок на проектной отметке мешали болото или река. На Самотлоре - все скважины наклонные. Здесь надо быть снайпером, чтобы вывести скважину именно в ту точку, которую указал геолог.

- А структура месторождения? - сказал Петров и снова посмотрел в окно автобуса. По всей видимости, болото постоянно не давало ему покоя. - Самотлорские скважины имеют очень большой дебит, внутрипластовое давление достигает колоссальных величин. Долото проходит через загазованные зоны и газовые шапки. Чуть прозевал - и смотри, как бы инструмент не выбросило наружу. Такие случаи здесь бывали не один раз.

Освоить Самотлор могли только незаурядные люди. Первые скважины здесь начало бурить специально созданное для этого управление буровых работ № 1, которое возглавил Валентин Иванович Хлюпин. Человек одаренный, сумевший в тяжелейших условиях в самое короткое время создать великолепную организацию. Но самой выдающейся личностью в этом коллективе был буровой мастер Геннадий Левин. О таких людях говорят, что он - мастер от Бога. За свою работу он первым из нижневартовских буровиков получил звание Героя Социалистического Труда. И вот ему-то уже через год решил бросить вызов Григорий Петров. За этим захватывающим соревнованием следила вся Тюменская область. Бригада Петрова пробурила в 1973 году 92680 метров скважин. Это был рекорд страны. Бригада Геннадия Левина отстала от нее на две тысячи метров. За это достижение Петрову присвоили звание Героя Социалистического Труда, многим членам бригады вручили ордена.

Геннадий Левин не любил уступать и в 1974 году соревнование между двумя мастерами вспыхнуло с новой силой. В него включились и другие бригады. Самотлорские буровики побили все мыслимые и немыслимые рекорды проходки скважин. А поскольку стране требовалось все больше нефти, руководство государства щедро осыпало их наградами. Звание Героя Социалистического Труда в управлении буровых работ № 2 получили пять человек. Не были обойдены этой наградой мастера скоростного бурения и других нижневартовских предприятий. Как правило, оно давалось руководителям тех бригад, которые сумели пройти за год сто тысяч метров скважин.

В конце концов это привело к тому, к чему и должно было привести. Чтобы достичь заветной цифры, некоторые наиболее предприимчивые люди стали использовать для этого любые, в том числе и не совсем достойные, средства. Никаким соревнованием тут уже и не пахло, но об этом я расскажу немного позже. А пока, покачиваясь в автобусе, пробиравшемся к буровой через болото, я сидел рядом с Григорием Петровым и слушал его рассказ.

- Когда наши буровики впервые увидели Самотлор, - Петров кивнул в сторону окна, - многие удивились: как же здесь работать? Куда ни глянь - везде болота. А ведь освоились. Мало того, вышли в лидеры. На Севере очень важно чувствовать плечо друг друга. Мы стараемся не брать в коллектив готовых специалистов, а воспитывать своих. Вот почему бригада такая дружная. Не будь этого, при наших переездах не только она, но и все управление давно рассыпалось бы. Конечно, здесь очень многое зависит от руководителя. Исянгулова мы любим.

Мне понравился Григорий Петров, понравилась его бригада. Вернувшись из Нижневартовска в Тюмень, я написал большой репортаж о буровиках Самотлора, который вскоре был опубликован в «Правде». Вообще работа на новом месте началась для меня относительно легко, хотя в глубине души я не мог перебороть робости перед именитыми правдистами и чувствовал себя по сравнению с ними мальчишкой-учеником. В то же время понимал, что пройти эта робость может только после того, как научусь писать не хуже, чем они. Глубоко мыслить, поднимать по-настоящему государственные проблемы. А для этого необходимо иметь доступ к самой важной информации, касающейся освоения огромного края. Одним из источников такой информации были заседания бюро обкома партии, на которых обсуждались все главные вопросы жизни и развития области.

Когда я был корреспондентом областной газеты, меня приглашали на все заседания бюро райкома. Я думал, что став корреспондентом «Правды», начну получать такие же приглашения на бюро областного комитета партии. Но в Тюмени это не было принято. Корреспондентов центральных газет на заседания бюро не приглашали. Они не знали, какие вопросы там обсуждались, кого хвалили, а кого ругали, какие меры намечались для того, чтобы решить ту или иную проблему бурно развивающейся области.

Я высказал свое недоумение по этому поводу заведующему орготделом, в чью компетенцию входила подготовка заседаний бюро.

- А почему вы ставите такой вопрос? - искренне удивился он. - Ни в уставе партии, ни в одном другом документе ни слова не сказано о том, что корреспондент «Правды» обязан присутствовать на заседании бюро обкома.

- А где же я буду узнавать важнейшую информацию, которая необходима мне для работы? - спросил я.

- В областной газете. Там публикуются все материалы, которые бюро считает необходимым предать гласности.

Меня такой ответ не устраивал и я решил обратиться напрямую к Богомякову. Дозваниваться до первого секретаря обкома опять пришлось невероятно долго, но когда я все же связался с ним и начал объяснять причину своего звонка, он тут же сказал:

- На те бюро, на которых мы посчитаем необходимым ваше присутствие, вы получите приглашение. Но там, где мы будем обсуждать свои внутренние вопросы, корреспонденту «Правды»  быть, наверное, не обязательно.

Я обрадовался тому, что смогу присутствовать хотя бы на некоторых заседаниях. Это уже открывало доступ к участию в обсуждении многих проблем. Однако прошло одно заседание бюро, затем другое, а меня так и не пригласили. Между тем, на них обсуждались важнейшие вопросы. Один касался развития трубопроводного транспорта, другой - строительства линий электропередачи. В тюменском Заполярье начинал создаваться крупнейший в мире газодобывающий комплекс, но там ощущалась острейшая нехватка электроэнергии. А ЛЭП от Сургута до Заполярья строилась очень медленно. О чем говорили по поводу этого на бюро обкома я так и не узнал. В это же время произошла и еще одна неприятная вещь.

Мы с семьей вот уже три месяца жили в гостинице. В ней можно было переночевать, но не наладить семейный быт. Питаться приходилось в столовой, не всегда удавалось и выспаться. В коридорах иногда до самого утра гремели голоса прилетевших с Севера подвыпивших нефтяников и газовиков. Но тяжелее всех приходилось сыну. Он учился в восьмом классе, домашних заданий задавали много, а у него не было ни стола, за которым можно готовить уроки, ни полки, где бы он мог хранить учебники. Вот почему, прогуливаясь вечером по городу, мы с женой часто смотрели на дом, в котором нам пообещали квартиру. Октябрьские праздники уже прошли, а его до сих пор не сдали. По моим сведениям эта сдача должна была состояться со дня на день и мы невольно волновались.

И вот однажды также вечером мы идем по улице и видим, что в этом доме светятся все окна. Не было никакого сомнения в том, что дом заселили, но нас об этом почему-то не поставили в известность.

Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, я позвонил председателю горисполкома. Думал, что он обрадуется и пригласит к себе за ордером на квартиру. Но вместо этого председатель извиняющимся тоном сказал:

- Вы же знаете, что квартирами в таких домах распоряжаюсь не я. В списке, который мне дали на ордера, вашей фамилии не было.

Я все понял, поблагодарил председателя и положил трубку. Но в худшее верить не хотелось, мне все казалось, что произошла какая-то нелепая ошибка. Ведь эту квартиру предложил не кто иной, как первый секретарь обкома. Казалось бы - надежнее гарантии быть не может. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я начал звонить Геннадию Павловичу Богомякову. На этот раз он тут же взял трубку. Я рассказал ему ситуацию с обещанной мне квартирой и попросил объяснить, что произошло.

- Вы понимаете, - немного помедлив, сказал Богомяков, - у нас очень тяжелое положение с жильем у строителей. Поэтому квартиру пришлось отдать им. Но вы без жилья не останетесь. Как только будет сдаваться следующий дом, вы получите в нем квартиру.

Я положил трубку и опустился на стул. Такого угнетенного состояния я уже не испытывал очень давно. Беда была не в том, что не дали обещанную квартиру, а в том, как это сделали. Ведь если возникла такая ситуация, можно было пригласить к себе, объяснить все человеческим языком и я бы это прекрасно понял. Можно было без особых проблем найти какой-то временный компромисс (который, кстати сказать, вскоре был найден), я бы пошел и на него. Но в обкоме посчитали, что о принятом решении корреспондента «Правды» не следует ставить даже в известность.

Мне показалось, что все несчастья мира решили обрушиться на меня одного. С трудом оторвав взгляд от телефона, я поднял глаза и увидел, как по стене, шевеля длинными рыжими усами, ползет таракан. От одного его вида гостиничный номер, который и так уже надоел хуже горькой редьки, стал просто ненавистным. Я достал из папки чистый лист бумаги и не торопясь, обдумывая каждое слово, написал докладную записку главному редактору «Правды» Михаилу Васильевичу Зимянину. В ней спокойно, бесстрастным протокольным языком сообщил о том, что в Тюменском обкоме КПСС корреспонденту «Правды» не разрешают присутствовать на заседаниях бюро обкома КПСС и до сих пор не решают вопрос с квартирой под корреспондентский пункт даже за счет предоставления временного жилья. Дальнейшее проживание в гостинице, которую, кстати сказать, оплачивает редакция, становится просто ненормальным. Корреспондент должен иметь условия для работы и я прошу главного редактора помочь решить этот вопрос. Перечитав записку, я вызвал по телефону стенографистку редакции и продиктовал ее ей. В этот же день она легла на стол Зимянина.

Никакой реакции на нее не было несколько дней. Но вот однажды поздним вечером в гостиничном номере раздался телефонный звонок. Трубку взяла жена и, тут же протянув ее мне, настороженным голосом сказала:

- Тебя просит к телефону Зимянин.

Я торопливо кинулся к столу. Зимянин поздоровался, спросил как идут дела, какое впечатление на меня произвела Тюмень. Я ответил, что Тюмень понравилась, работа здесь невероятно интересная и я рад, что редакция направила меня сюда.

- Вчера проходил Пленум Центрального Комитета КПСС, - сказал Зимянин. - Я встретился на нем с Богомяковым и обстоятельно поговорил. Я сказал ему, что исходя из своей практики знаю, что любой обком партии старается иметь корреспондента «Правды» как можно ближе к себе, а не держать его на расстоянии. Это во всех случаях оказывается лучше для обеих сторон. Думаю, он все понял. А что у вас с корреспондентским пунктом?

Я сказал, что до сих пор живу в гостинице и это представляет большое неудобство. Иногда ко мне приходят люди с просьбой разобраться в каких-то делах или с жалобами на действия местных властей и беседовать с ними приходится в присутствии семьи. Сына, который делает уроки, я вынужден на это время отправлять на улицу.

- Потерпите еще немного, - сказал Зимянин. - Вопрос с квартирой не самый сложный, он обязательно решится.

Я поблагодарил Зимянина и положил трубку. Через несколько дней мне позвонил заведующий орготделом бюро обкома и пригласил на заседание бюро. Богомяков, увидев меня в комнате заседаний, кивнул в знак приветствия, но разговаривать не стал. После бюро ко мне подошел заведующий финансово-хозяйственным отделом и, обращаясь как к старому знакомому, спросил:

- Станислав Васильевич, а почему вы не хотите переехать во временную квартиру?

- Потому, что впервые слышу о ней только сейчас, - ответил я.

Через несколько дней мы с семьей перебрались в квартиру, расположенную на первом этаже здания, находящегося на центральной улице города. Напротив ее окон находилась троллейбусная остановка, поэтому шума в ней было не меньше, чем в гостинице, но жена была рада, что ей наконец-то удалось обзавестись хоть каким-то углом. Легче стало работать и мне. Правда, временное проживание почти всегда затягивается надолго.  Постоянную квартиру под корреспондентский пункт я получил только через год. Но потом не раз мысленно благодарил за нее Богомякова. После Тюмени мне приходилось переезжать еще три раза, но это была лучшая квартира, в которой когда-либо доводилось жить.

Я бы не стал писать обо всех этих обстоятельствах, которые кое для кого могут показаться мелкими, если бы это было простым недоразумением или случайным просчетом со стороны Геннадия Павловича Богомякова. Узнав поближе, я стал лучше понимать его. Глобальных проблем, стоящих перед Тюменской областью, было столько, что можно было лишь удивляться, как он успевал справляться с ними. Для этого надо было обладать и огромной волей, и качествами незаурядного организатора. Геннадий Павлович имел в достатке и того, и другого. Но, невольно сравнивая его с Лигачевым, я видел, что хозяйственника в Богомякове было всегда больше, чем политика. В первоначальный период создания Западно-Сибирского нефтегазового комплекса, когда многие проблемы удавалось преодолевать только за счет волевых решений, это, вне всякого сомнения, сыграло положительную роль. Но по мере того, как росли города и крепли производственные коллективы, невольно стала бросаться в глаза одна вещь. По уровню подготовки, глубине анализа происходящих на тюменской земле событий, широте кругозора многие первые секретари горкомов и райкомов партии заметно уступали руководителям нефтегазодобывающих предприятий. Это говорило о том, что в области не было хорошей школы политических кадров. Здесь не умели растить и приближать к себе людей, на которых всегда можно было бы опереться. Богомяков возвышался над всеми, как Эверест над долинами Непала. И когда со страной случилась беда, он, по сути дела, оказался без войска. Не случайно ни один из тюменских секретарей не стал нефтяным или газовым королем или финансовым магнатом. Почти все богатства Тюмени уплыли в руки людей, никогда не живших и не работавших там. Но здесь я забежал слишком далеко вперед...

Заканчивался первый, самый начальный период моего пребывания на тюменской земле, который, в общем-то, сложился не так уж и плохо. Я познакомился почти со всеми руководителями области и крупнейших ее предприятий, несколько раз успел побывать на Севере, посмотреть как работают нефтяники, геологи, строители. За это время удалось напечатать несколько материалов, которые заметили и в Тюмени, и в Москве. Даже по тону разговора с сотрудниками редакции я почувствовал, что меня начинают признавать за своего. Это было хорошим стимулом для творческой работы. Единственное, чем не удалось обзавестись - это настоящими друзьями. Поэтому Новый год мы готовились встречать своей семьей.

Но за пять дней до праздника случилось несчастье. Днем сын ушел на городские соревнования по самбо. Этим видом спорта он начал заниматься в Москве. В Кунцевском спорткомплексе, рядом с которым мы снимали квартиру, была хорошая школа самбо, работали замечательные детские тренеры. Сын оказался способным учеником, участвовал во многих соревнованиях, а в самом главном - первенстве Москвы - совершенно неожиданно для нас с женой стал победителем среди ребят своего возраста.

Приехав в Тюмень, он продолжил занятия этим видом спорта. Но на первых же тренировках выяснилось, что по физической и технической подготовке он намного превосходит своих сверстников. И вместо того, чтобы участвовать в соревновании среди детей, тренер выставил его за взрослую команду. Сыну только недавно исполнилось четырнадцать лет, а боролся он с парнем, которому было за двадцать. И во время одного из приемов тот сломал ему руку. Прямо с соревнований на машине скорой помощи сына увезли в городскую больницу.

Мы с женой узнали об этом только вечером, когда он сам позвонил нам, и сразу же приехали в больницу. Сын сидел в коридоре на стуле бледный, без единой кровинки в лице и ждал, когда будут готовы рентгеновские снимки. Увидев его, жена чуть не упала в обморок. Я пошел к врачу расспросить о характере травмы. Перелом оказался тяжелым, со многими осколками и можно было только удивляться, как сын переносил эту боль. Ему наложили гипс, сделали несколько уколов и отвели в палату. Вернувшись домой, мы с женой не спали всю ночь.

Перед самым Новым годом врачи разрешили сыну покинуть больницу. Но к этому времени заболели мы с женой. В Тюмени ходила какая-то жуткая эпидемия гриппа и мы оказались его жертвой. Температура была под сорок, мы не вставали с постели и сыну со сломанной рукой приходилось обслуживать нас. Ходить в магазин за продуктами и даже что-то жарить на электрической плите.

Незадолго до этого я готовил для «Правды» статью секретаря парткома Тюменского судостроительного завода Леонида Чернакова. Этот завод был интересен прежде всего своим директором Петром Петровичем Потаповым. Человеком образованным, чрезвычайно предприимчивым и очень требовательным. Прежде, чем заказать статью секретарю парткома, я решил поставить об этом в известность директора. Он пригласил меня к себе, рассказал о заводе, показал производственные цехи. Разговаривая с ним в кабинете, я обратил внимание на целое гидросооружение, которое было устроено у него на окне. Вода из одного небольшого аквариума переливалась в другой, потом в третий и в комнате постоянно слышалось веселое журчание маленького ручейка. Заметив мое любопытство, Потапов, кивнув на подоконник, сказал:

- Удивительно успокаивает. Когда я слышу это журчание, мне кажется, что нахожусь не в своем кабинете, где постоянно одолевает куча каких-то проблем, а на лесной полянке.

- Не хватает только пения птиц, - заметил я.

- И птицы у меня поют, - сказал Потапов, но включать магнитофон не стал.

Когда на тюменской земле начали добывать первую нефть, а трубопроводов, по которым ее транспортируют еще не было, судостроительный завод в самые короткие сроки освоил производство нефтеналивных барж. На них сырье из Среднего Приобья доставляли на Омский нефтеперерабатывающий завод. Затем завод начал выпускать плавучие электростанции «Северное сияние». С электричеством на вновь осваиваемых нефтяных и газовых промыслах было плохо. Все энергоснабжение держалось на небольших дизельных электростанциях. На их доставку и запуск в работу уходило очень много времени. Корабелы стали монтировать электростанции на специальных судах. Поскольку рек на Севере много, такую электростанцию можно было легко доставить в любую точку. Для того, чтобы она начала снабжать энергией поселок и промысел, надо было лишь подключить ее к сети. Электростанции настолько хорошо зарекомендовали себя, что их стали заказывать жители других северных регионов страны. Одну из них тюменские корабелы поставили даже на Чукотку.

Отдел партийной жизни «Правды» попросил меня рассказать о партийной организации этого завода. Я посчитал, что будет лучше, если это сделает секретарь парткома. Мы встретились с Чернаковым, он написал статью, потом мы совместно с ним ее отредактировали и она была напечатана в «Правде». И вот перед самым Новым годом Чернаков звонит мне, чтобы поздравить с наступающим праздником.

- Какой там праздник, - говорю я, с трудом шевеля языком. - Два дня не встаю с постели.

- А что такое? - спросил Чернаков.

- По всей видимости, грипп, - ответил я.

Чернаков положил трубку, а примерно через двадцать минут в квартире раздался звонок. Сын открыл дверь. Порог энергично переступила черноволосая женщина и строго спросила:

- Кто тут у вас болеет?

Сын показал на комнату, в которой лежали мы с женой. Женщина прошла к нам и сказала:

- Я жена Леонида Чернакова. Можете звать меня Надя. Я принесла лекарство, которое быстро поднимет вас на ноги.

Надя оказалась врачом. Узнав от мужа, что мы с женой заболели, она раздобыла интерферон и принесла нам несколько ампул. Тут же сделала по уколу, остальные ампулы положила на тумбочку около кровати и сказала:

- Следующие уколы будет делать медсестра. Я договорюсь, чтобы она приходила к вам на квартиру.

Не знаю, лекарство или искреннее человеческое участие сделали свое дело, но мы быстро встали на ноги. С тех пор Чернаковы стали нашими друзьями. Они познакомили нас с удивительными людьми - Михаилом и Галиной Агеевыми.

Михаил Федорович работал заместителем заведующего отделом промышленности Тюменского обкома партии. Галина - на одном из городских предприятий. Я назвал их удивительными потому, что Агеевы составляли необыкновенную семью. Если говорят, что все браки совершаются на небесах, то их брак был освящен самим Богом. Такую светлую, искреннюю, трепетную любовь друг к другу мне не доводилось больше встречать ни разу. В молодости у них обоих выдалась трудная жизнь, учиться пришлось заочно, но оба закончили вузы и сумели прочно встать на ноги. Свою рабочую биографию Михаил Агеев начал, плавая матросом по Иртышу и Оби. Одно время промышлял рыбу в Обской губе. О тех днях он всегда вспоминает с юмором.

- Когда наше судно подходило к берегу, чтобы разгрузиться, - рассказывал Михаил Агеев, - над палубой сразу появлялась плотная серая туча комаров. Поэтому работали мы стремительно. Моментально разгружали судно, включали двигатели на полную мощность и старались как можно быстрее уйти от берега. Туча комаров неслась за нами, стараясь на ходу укусить того, кто не успевал от них отбиться. Наконец, комары отставали, мы бросали якорь, доставали бинокли и начинали высматривать рыбацкое счастье. Кругом, на расстоянии обзора, стояли такие же шхуны. Все внимательно следили друг за другом. Как только с какой-нибудь шхуны рыбаки начинали выбрасывать сети, все сразу мчались к ней, зная, что в этом месте ходят хорошие косяки муксуна или ряпушки. Но иногда рыбаки устраивали друг другу мелкие пакости. Обская губа в некоторых местах буквально забита ершом. Чтобы избавиться от конкурентов с иной шхуны вместо сетей сбрасывали в воду веревку с поплавками. В бинокль обман разглядеть трудно, поэтому рыбацкие бригады мчались к уловистому месту  и начинали выбрасывать сети. Ерш тут же забивал их. А шутники вытаскивали из воды веревку и в одиночестве уходили искать рыбные места. Остальным же целый день приходилось вытаскивать из сетей колючих и скользких ершей. Можно только догадываться, какие слова они произносили по адресу шутников.

Закончив институт, Агеев перешел на работу в Тюменское отделение Иртышского речного пароходства, оттуда его взяли в обком. Проработав там несколько лет, он перешел на должность секретаря областного совета профсоюзов. Затем связал свою жизнь с Тобольским нефтехимическим комбинатом. Мы до сих пор сохраняем друг к другу самые теплые чувства, по праздникам перезваниваемся, а иногда и встречаемся, хотя живем друг от друга за две тысячи километров. Самое большое, что имеется у человека в жизни, это его друзья и дети. С друзьями в Тюмени нам повезло.

На календаре заканчивался 1974 год и мы с женой уже начинали чувствовать себя коренными тюменцами.

 

11

До переезда в Тюмень я ни разу не был в Заполярье и впечатление о нем складывалось только по кинохронике да газетным публикациям. Между тем в заполярной тундре вырос город газодобытчиков Надым, и они высадили свой десант на соседнее, еще более крупное месторождение - Уренгойское. Центр освоения огромного края начал перемещаться из Среднего Приобья на Север. Я знал, что мне придется постоянно писать оттуда и поэтому завел специальную папку, на обложке которой крупными буквами вывел: «Тюменский газ». Первый, к кому я обратился за информацией о нем, был Богомяков.

Геннадий Павлович словно ждал этого разговора. Я уже обратил внимание на то, что он почти никогда не пользовался справками или таблицами. Его огромная память надежно держала все цифры, графики, необходимые технико-экономические обоснования. Едва мы поздоровались и я достал из кармана свой журналистский блокнот, Богомяков сказал:

- В нынешней пятилетке восемьдесят процентов прироста добычи газа в стране намечается получить за счет тюменских месторождений. В следующей они дадут уже весь общесоюзный прирост. Специалисты считают, что в принципе из наших месторождений можно ежегодно добывать один триллион кубометров газа. Но как подать этот трудно вообразимый по своим объемам поток топлива в промышленные районы страны?

Первый секретарь обкома посмотрел на меня так, словно я знал ответ на этот вопрос. Я промолчал, поэтому он после паузы продолжил:

- Для того, чтобы выйти на эти уровни добычи, предстоит решить целый комплекс колоссальнейших проблем. Условия жизни и труда людей здесь в корне отличаются даже от тех, с чем мы столкнулись в Приобье. И дело не только в климате, хотя и эти различия весьма существенны. Северные месторождения характеризуются огромными возможностями добычи. Суточный дебит одной скважины в Заполярье составляет более миллиона кубометров. На юге столько топлива порой получают с целого месторождения. Традиционные методы разработки, хорошо оправдавшие себя в других местах, для нас не подходят. Здесь надо осваивать и новые технологии, и новые методы добычи.

Богомяков снова замолчал. Я знал, что он только что вернулся из Заполярья и сейчас, беседуя со мной, очевидно подводил для себя итоги встреч с газодобытчиками. Положив на стол большие, тяжелые ладони, он сказал:

- Тюменские газодобытчики оказались готовы к этому. В первую очередь они освоили бурение скважин большого диаметра. В истории нашей газовой промышленности подобного опыта не было. Следует учесть, что на всех северных месторождениях буквально с поверхности земли начинается вечная мерзлота, уходящая вглубь на многие десятки, а иногда и сотни метров. Она создает трудности при эксплуатации скважин, прокладке трубопроводов, сооружении газосборных пунктов. Мерзлота постоянно преподносит сюрпризы, но газодобытчики справляются с ней. Пример тому - Медвежье.

Первый газ с этого месторождения получили всего пять лет назад. А уже в нынешнем году оно даст стране свыше шестидесяти трех миллиардов кубометров. В этом году прирост добычи на нем составит двадцать три миллиарда кубометров. Таких темпов роста тоже не знал ни один газовый промысел страны.

Богомяков говорил сухо, сжато, четко формулируя каждую мысль. Чувствовалось, что он очень хорошо знает проблему, не раз обсуждал ее с ведущими специалистами, имеет свою точку зрения на ее решение. Подождав, пока я сделаю в блокноте очередную запись, он продолжил:

- Сегодня проблема транспортировки газа решается лишь за счет увеличения количества трубопроводов. С Тюменского севера ежегодно прокладывается по одной новой газовой магистрали. Их диаметр составляет 1420 миллиметров. Строители и газодобытчики думают о трубах еще большего диаметра. Однако бесконечно идти по этому пути нельзя. Дальнейшее увеличение диаметра газопроводов выдвигает целый ряд труднейших технических проблем. В первую очередь это связано с разработкой и освоением техники для их прокладки. Для этого надо создать совершенно новую машиностроительную отрасль. Следует учитывать и другое. Уже сейчас сибирские тайга и тундра пересечены коридорами трасс многих магистралей. На их пути уничтожаются ценнейшие леса, нарушаются оленьи пастбища и охотничьи угодья. И каждая новая трасса - это новый ущерб природе и животному миру нашего Севера. Где же выход? - Богомяков снова посмотрел на меня, словно ожидая ответа. Затем легонько прихлопнул ладонью по столу и сказал: - Выход - в максимальном приближении к месторождениям крупных предприятий по переработке и потреблению газа.

В институтах страны давно рассматривается вопрос о сооружении в Сургуте и поселке Сергине, расположенном на железной дороге Ивдель-Обь, мощных производств по выработке аммиака и метанола. Но беда в том, что вопрос о строительстве этих предприятий до сих пор находится в стадии технико-экономических обоснований. А добыча газа между тем ежегодно увеличивается на десятки миллиардов кубометров. К примерным, еще не ясным срокам, когда вступит в строй первое производство, она достигнет нескольких сотен миллиардов кубометров в год. Вот почему необходимо сделать все возможное, чтобы ускорить сооружение этих предприятий.

Следует организовать на месте и переработку части газового конденсата. Им уже сейчас нередко заправляют трактора и автомобили, на нем иногда работают дизели буровых установок. Научившись использовать конденсат, мы избавим покорителей недр от необходимости ежегодно завозить на Север сотни тысяч тонн дизельного топлива. Но для этого необходимы компактные заводы, которые можно было бы без труда собирать на месте.

В то же время отнюдь не снимается вопрос об увеличении пропускной способности трубопроводов. Специалисты считают, что если перекачивать не обычный, а охлажденный газ, их мощность можно значительно увеличить. Если же вместо охлажденного транспортировать сжиженный газ, производительность трубопроводов возрастет в несколько раз. К тому же такой газ не будет воздействовать на вечную мерзлоту, а это увеличит срок действия магистралей. О проблеме сжижения газа давно и много говорят, хотя уже настала пора заняться ею практически. Для этого нужно объединить усилия ученых, металлургов, машиностроителей.

Но даже если будут решены все проблемы, о которых мы с вами говорим, газодобытчики не сумеют использовать ресурсы месторождений на сто процентов. Дело в том, что транспортировать газ на большие расстояния выгодно лишь до тех пор, пока давление в продуктивном пласте не упадет ниже определенных границ. Для перекачки остаточного или так называемого низконапорного газа придется строить вдоль трасс немыслимое количество компрессорных станций. Это невыгодно экономически. Поэтому такой газ обычно не извлекают. Он составляет остаточные запасы. В нашем варианте таких остатков будет несколько триллионов кубометров. Если бы рядом был потребитель такого газа, его можно было бы использовать на месте. Но такого потребителя нет. Поэтому его необходимо создать.

Самым целесообразным было бы строительство на крупнейших месторождениях природного газа мощных тепловых электростанций. Уже подсчитано, что если они будут потреблять по шестьдесят миллиардов кубометров в год, то и тогда остаточного газа им хватит на сто лет. Мощность этих электростанций может быть доведена до тридцати миллионов киловатт. Они смогут вырабатывать электроэнергии больше, чем все гидростанции Ангаро-Енисейского каскада вместе взятые. А ведь речь идет лишь о том газе, который невыгодно транспортировать на дальние расстояния. Подать же отсюда электроэнергию на Урал и в Европейскую часть страны значительно легче, чем из Восточной Сибири.

Идея использования части тюменского газа на месте появилась не сегодня, однако до сих пор у нее немало противников. Главный их довод заключается в том, что на Севере трудно строить. Поэтому, дескать, надо идти на создание любого количества компрессорных станций и перегонять газ на тот же Урал  и в европейские районы, где и возводить мощные ГРЭС. При этом почему-то забывают о том, что для работы подобных электростанций необходимо не только топливо, но и большие земельные площади, а также огромное количество воды. В обжитых районах все это ограничено. Вода стала столь же ценным сырьем, как и многие другие наши природные ресурсы. На севере же Тюменской области нет недостатка ни в свободных территориях, ни в воде. Создавая здесь тепловые электростанции, можно тем самым оставить нетронутыми и без того скудные водные ресурсы Урала и европейской территории страны. И эту сторону дела ни в коем случае нельзя упускать из виду прежде всего Госплану СССР и Минэнерго, когда планируется размещение крупных комплексов электроэнергетики на территории страны...

Я вышел из кабинета первого секретаря обкома с распухшей головой. Он поднял столько громадных проблем, что я не знал, за какую взяться вначале. Одно было ясно - надо лететь в Надым. В нем уже построили современную взлетно-посадочную полосу и самолет ТУ-134 доставлял туда пассажиров менее чем за два часа.

Аэропорт Надыма расположен в двенадцати километрах от города. Когда я ехал из него в гостиницу, с интересом рассматривал сосновый лес, бегущий по обе стороны дороги. Все деревья здесь были тонкими и невысокими, причем каждое из них стояло далеко друг от друга. В Приобской тайге сплошь и рядом встречаются буреломы, а здесь если и упало какое дерево, оно никогда не достанет своей верхушкой до соседнего. Я сначала не понял, почему лес на Севере оказался таким редким. Потом догадался - причиной всему вечная мерзлота. Корни деревьев не могут идти в глубину, они стелятся по поверхности. Поэтому каждому из них нужна большая площадь обитания. Иначе просто не выжить.

Первым секретарем горкома в Надыме в то время был Евгений Федорович Козлов, человек добрый и радушный, но, как мне показалось, не имевший настоящей северной закалки. Разговор с ним начался с того, что он сказал:

- Надым является базовым городом газодобытчиков, но расположен он совсем не там, где ему надо быть. Месторождение Медвежье находится в ста тридцати километрах от города. Люди летают на работу на такое расстояние на вертолетах. Зимой, которая длится у нас девять месяцев, утром их туда не отправишь, вечером не заберешь - светлое время суток не позволяет. Да и пурга иногда зарядит на целую неделю. Не только вертолеты не летают, из дома порой страшно выйти. Поэтому мы были вынуждены прямо на месторождении возвести вахтовый поселок Пангоды. Там и живут люди во время рабочей смены.

- А почему же город не стали строить на Медвежьем? - спросил я.

- Потому, что туда нет дороги. Площадку под город выбрали на берегу реки, куда можно доставлять грузы. Ведь все основные материалы и оборудование мы завозим по воде. Другого транспорта у нас нет. Буровую или гусеничный трактор самолетом не привезешь. В Уренгой, кстати, все оборудование тоже идет через Надым. У нас его разгружают, а потом по железной дороге и зимнику мы отправляем все это за двести сорок километров.

- Какой железной дороге? - не понял я.

- Сталинской, - ответил Козлов. - Той самой, которую называли пятьсот первой стройкой. У нас до сих пор живет один человек, который строил эту дорогу. Граф Аполлон Николаевич Кондратьев.

Мне показалось, что у меня зашатался под ногами пол.

- Какой граф? - спросил я, сдерживая дыхание. - Откуда он взялся?

- Самый настоящий, - спокойно ответил Козлов. - Он здесь сидел. А после того, как стройку ликвидировали, остался. Ехать было некуда.

- А можно его увидеть? - осторожно спросил я. Мне во что бы то ни стало вдруг захотелось посмотреть на живого графа, бывшего подданного великой Российской Империи. Я понимал, что другого такого случая судьба уже может не предоставить никогда.

- Конечно, можно, - сказал Козлов. - Только я к нему не пойду. С ним дружит один наш начальник строительного управления. Я ему скажу, он вас отвезет.

В журналистской командировке часто бывает так. Едешь собирать факты для одного материала, а натыкаешься совсем на другой. Я уже понял, что не прощу себе, если не встречусь с графом.

Время не все оставляет в памяти. Как я не пытался, работая над этими очерками, вспомнить имя начальника управления, дружившего с Аполлоном Николаевичем Кондратьевым, мне этого не удалось. А вспомнить стоило хотя бы потому, что он несколько лет бескорыстно помогал одинокому старику. И лишь покопавшись несколько дней в своих старых блокнотах, с трудом обнаружил эту фамилию. Начальника строительного управления звали Михаил Иванович Бабаков.

- Я ему пару дней назад машину дров привозил, - сказал Бабаков, когда мы в его «уазике» покатили к графу.

Надым был городом, похожим на осколок кипучей жизни, случайно оказавшейся  в совершенно мертвом пространстве. Его розовые и голубоватые пятиэтажные дома выглядели каменным островом в ледяной пустыне. Но оказалось, что и у заполярного города есть своя окраина. Ее составляли приткнувшиеся к берегу реки потемневшие от времени деревянные избы. Это был поселок бывшего управления лагерей, строивших железную дорогу. В одной такой избе и жил граф.

Был он высоким сухопарым стариком с редкими волосами и узким, иссеченным мелкими морщинами лицом. Но особенно меня поразили его глаза и руки. Глаза были голубыми и удивительно молодыми, а ладони узкими, с тонкими длинными пальцами, которые, казалось, никогда не соприкасались с тяжелой работой. В комнате у стены стояло черное пианино, над ним висело несколько картин с видами южных морей, написанных акварелью. Заметив, что я обратил на них внимание, граф сказал:

- Решил по памяти написать места, в которых был в молодости.

Аполлон Николаевич Кондратьев перед самой революцией закончил Петроградский институт инженеров транспорта. В революционных делах участия не принимал, в гражданскую не воевал. Отсиживался в Харькове. А после гражданской войны устроился на железную дорогу. В 1929 году его арестовали по делу промпартии. Дали десять лет лагерей по сути дела только за то, что имел дворянское происхождение. В те времена считалось, что если граф, значит обязательно должен быть врагом советской власти. В 1934 году его досрочно выпустили, но через полгода арестовали и снова дали те же десять лет. Граф прошел все сибирские и дальневосточные лагеря. Отсидев второй срок, снова вышел на свободу и снова тут же был арестован. В 1947 году по этапу прибыл на 501-ю стройку.

- У Сталина была идея проложить железную дорогу вдоль Полярного круга от Воркуты до Чукотки, - сказал граф. - Строили ее заключенные. На этой стройке их было двести двадцать тысяч. По амнистии 1956 года двести четыре тысячи из них освободили. Прокладывать железную дорогу дальше было некому. Поэтому стройку закрыли.

- А где находился лагерь, в котором вы сидели? - спросил я.

- Недалеко от Надыма, - сказал граф. - Но меня ведь освободили не по амнистии, а еще в 1952 году.

Я с удивлением посмотрел на него и граф сказал:

- Мое последнее дело пересмотрели в 1952 году и я был освобожден. Уехал из Надыма на Сахалин, там тоже строили железную дорогу. Но мне на острове не понравилось и я вернулся сюда. Устроился вольнонаемным и до самого закрытия стройки жил в этом поселке...

Бабаков достал из одного кармана полушубка бутылку водки, из другого кружок краковской колбасы, по-хозяйски порезал ее, разложил на столе и дальше беседа потекла совсем неторопливо. Я сидел, затаив дыхание, потому что боялся пропустить хотя бы одно слово.

- Вы не можете даже представить, что здесь происходило в первые дни после амнистии, - продолжал Кондратьев. - Надзиратели, лагерное начальство, которое издевалось над заключенными, вдруг стали для них ничем. Лагеря, а они располагались вдоль железной дороги через каждые пятьдесят километров, сразу опустели. Охрана, оставшиеся без работы надзиратели, стали разбегаться. Мне податься было некуда и я решил остаться в поселке, оказавшемся брошенным. Маша сказала: «Куда тебе ехать? Давай поселимся в одном из офицерских домов. Рыбы в реке много, зверя в тайге тоже хватает. Хорошо будем жить». Так мы и остались.

У Кондратьева вдруг перехватило горло и влажно заблестели глаза. Он отвернулся и замолчал. Начальник строительного управления разлил по стопкам водку, мы выпили и я спросил:

- Кто такая Маша?

- Моя экономка, ставшая мне более чем женой, - сказал Кондратьев. - Мы прожили с ней пятнадцать лет. Она была коми и пришла ко мне сразу после амнистии. - Граф снова отвернулся и глухо произнес: - Богу было угодно, чтобы мои муки не кончались до самой смерти. Маша умерла два года назад, я похоронил ее на здешнем кладбище.

Я смотрел на графа и перед моими глазами вставала жуткая трагедия человека. Сколько же ему довелось вынести за свою жизнь?

И главное, за что? Нормальной была только юность, все остальные годы прошли в лагерях и на пересылках. Рядом с ворами, убийцами и прочими врагами народа. Но он не сломался, не обозлился, пронес ту духовность, которая была заложена с детства, через все эти страшные годы. Об этом говорила даже его квартира: картины, висящие на стене, стоявшее рядом с нашим столом пианино. Как оно попало сюда? Я скользнул взглядом по пианино и спросил:

- Аполлон Николаевич, вы играете?

- Да, - ответил он, уловив мое внимание. - Это успокаивает душу. Когда в Надым пришли газодобытчики и сюда стали завозить товары, я заказал себе пианино.

- А откуда у вас эти картины?

- Их нарисовал я сам. По памяти. До революции родители часто ездили в Крым и брали нас с собой.

- У вас были братья?

- Брат и сестра.

- Не пытались отыскать их следы? - спросил я.

- Пытался. Брата убили в гражданскую. Сестра погибла во время Отечественной. Я ведь ездил в Петроград. В нашей квартире живут чужие люди, о Кондратьевых никто там никогда не слышал. Но я пошел в церковь, в которую ходили мы с родителями, и случайно столкнулся там с дочкой бывшего настоятеля. Мы узнали друг друга. Она сказала мне, что в церковь иногда приходит моя двоюродная сестра. Я несколько дней караулил ее и мы все-таки встретились. От нее и узнал о своей семье. Родители, кстати, тоже погибли в гражданскую. И я уехал из Петро-града. Тяжело жить в городе, который ты знал одним, а он стал совсем другим. Даже имя свое сменил.

Граф тяжело вздохнул и отвернулся. Его глаза снова стали влажными. Мы тихо поднялись и, попрощавшись, вышли. Больше я никогда не видел Аполлона Николаевича Кондратьева, но его рассказ засел в моей памяти до конца жизни.

Утром я пришел в горком и попросил Евгения Федоровича Козлова показать  хотя бы один бывший лагерь. Ведь не может быть, чтобы они не сохранились. Грабить их в тундре некому. Он пообещал это сделать и через два дня мы действительно слетали на вертолете в бывший лагерь. Он располагался на открытом пространстве, недалеко от опушки редкого и чахлого заполярного леса. На месте лагеря сохранилось несколько  бараков без окон и дверей, с провалившимися крышами, две покосившихся сторожевых вышки и ряд столбов с обрывками колючей проволоки. Проваливаясь почти по пояс в снег, я добрался до одного барака, зашел внутрь. Думал увидеть на стенах написанные или нацарапанные имена, но ничего этого не было. Ветер, неслышный снаружи, проникал сквозь щели и издавал странные звуки. Мне показалось, что это разговаривают между собой души тех, кто навсегда остался в здешней тундре. Я почувствовал, что у меня начинают шевелиться волосы и направился к вертолету.

- Не люблю я заглядывать сюда, - сказал Козлов, когда я уселся рядом с ним у иллюминатора.

Я согласно кивнул. Вертолет поднялся и взял курс на Надым. Он летел над дорогой, которую строили заключенные. В 1952 году по ней ходили поезда до Салехарда и даже курсировал один прицепной вагон Надым-Москва. Зимой железнодорожный путь от Салехарда до станции Лабытнанги, расположенной на другом берегу Оби, прокладывали прямо по льду. Летом здесь ходил паром, который после закрытия стройки переправили в Керченский пролив.

Три года спустя, уже в Новосибирске, я встретился с заместителем директора института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР академиком Александром Леонидовичем Яншиным, крупнейшим специалистом страны в области минерального сырья. Мы разговаривали с ним о полезных ископаемых, расположенных вдоль зоны Байкало-Амурской магистрали. Яншин перечислял то, что уже было открыто в тех краях геологами, в том числе месторождение фосфоритов. И вдруг совершенно неожиданно для меня сказал:

- Но самое крупное месторождение фосфорных руд в нашей стране находится на полуострове Таймыр. Если бы была построена сталинская дорога, которую он наметил проложить вдоль Полярного круга, мы бы уже давно завалили наше сельское хозяйство собственными фосфорными удобрениями. Это просто удивительно. Когда ее строили, никто ни о каких месторождениях еще не знал, а она прошла прямо через них. Дорога открывала прямой путь к освоению богатейших минерально-сырьевых запасов Российского севера. Как бы сейчас добывали тюменцы свой газ, если бы у них не было этой трассы?

Восстанавливать дорогу между Надымом и Уренгоем Министерство транспортного строительства СССР отказалось наотрез. Для этого оно сделало все возможное, чтобы присвоить ей титул внутрипромысловой. Дескать, если эта магистраль связывает между собой два газовых промысла, значит сам Бог велел ей так называться. А внутрипромысловые дороги строит тот, кто их эксплуатирует. Понять транспортных строителей было проще простого. На Севере у них не было ни одной строительной организации. Создавать там все с нуля чрезвычайно трудно. Но без дороги нельзя было разрабатывать газовые гиганты и восстанавливать ее взялось Министерство строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР, возглавляемое бывшим первым секретарем Тюменского обкома КПСС Борисом Евдокимовичем Щербиной. Трудно сказать, как складывалось бы освоение тюменских кладовых нефти и газа, не будь Щербина во главе этого министерства.

Щербина был человеком не очень большого роста, коренастым, с высоким и широким лбом и выпирающими, немного отвисшими щеками. Мне иногда казалось, что он походил на бульдога. По характеру он его и напоминал. Если уж Щербина вцепился в какую-нибудь проблему, то не отступал до тех пор, пока не решит.

Когда я приехал в Тюмень, Борис Евдокимович уже работал министром. Но поскольку главные дела этого министерства находились на тюменской земле, он постоянно бывал здесь. Я познакомился с ним во время одного из пленумов обкома. Люди уже вошли в зал, многие начали усаживаться на свои места, а Щербина стоял в вестибюле, окруженный местными руководителями. Потом они разошлись и министр на какую-то минуту остался один. Я подошел к нему и представился. Он поднял на меня глаза, взял под локоть и сказал:

- Я очень рад с вами познакомиться. Давно обратил внимание на то, что в Тюмени появился новый корреспондент «Правды» и постоянно слежу за вашими публикациями.

Потом, так же держа меня за локоть, двинулся с места и мы начали прохаживаться с ним по вестибюлю. Щербина стал говорить о проблемах, которые Министерству строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности приходилось решать на тюменской земле. Само ведомство было таким же молодым, как и тюменские промыслы. Оно выделилось из Министерства газовой промышленности СССР именно потому, что в Западной Сибири в короткие сроки потребовалось освоить огромные капиталовложения. Вот почему все приходится решать на ходу. И строить, и создавать собственную базу.

Никто в Москве не знал тюменских проблем лучше Щербины. И нередко видя, как другие министерства отбиваются от некоторых важнейших объектов, ему приходилось браться за непрофильные дела. Как, например, за восстановление железной дороги Надым-Уренгой.

Пленум уже начался, а мы все прохаживались с ним по вестибюлю. По всей видимости, Щербина считал - то, что он скажет мне, важнее того, что я услышу на пленуме. Он очень высоко оценивал руководителей своих подразделений в Тюмени. В первую очередь начальника Главсибтрубопроводстроя Владимира Григорьевича Чирскова, сменившего потом его на посту министра, и начальника Главтюменнефтегазстроя Владимира Петровича Курамина. Оба были молодыми и он по отечески опекал их, одновременно и строго спрашивая.

Борис Евдокимович Щербина был яркой личностью. Прежде, чем принять решение, он старался до деталей влезть в проблему, выслушать мнение многих людей, а потом уже выдать его за единственно верное в данной ситуации. Если чего-то не понимал, не стеснялся обращаться к специалистам за разъяснениями.

Начальник Нефтеюганского управления буровых работ Александр Филимонов рассказывал, как Щербина, став первым секретарем Тюменского обкома, попросил популярно объяснить ему, что из себя представляет бурение нефтяной скважины. Буровики тогда только пришли на Усть-Балыкское месторождение, гостиницы в поселке не было и Щербину со свитой разместили в домике, в котором жил экипаж вертолета. Чтобы освободить койки, летчиков отправили ночевать в Сургут. Щербина провел очень тяжелый день, совещание с руководителями организаций, строящих город, закончилось за полночь и, отпустив всех до утра, он попросил Филимонова прочитать ему популярную лекцию о том, как бурится нефтяная скважина. Щербина хотел знать все до деталей. Филимонов объяснял ему до четырех часов утра. Чтобы было более понятно, нередко брал в руки чистый лист бумаги и рисовал на нем разрез скважины. А рано утром Борис Евдокимович снова был на ногах. Зато потом ему не надо было объяснять, что такое буровая вышка, грязевые насосы, шарошки и все остальное, необходимое для проходки скважин.

В 1984 году Борис Евдокимович Щербина стал заместителем Председателя Совета Министров СССР. В апреле 1986 года произошла авария на Чернобыльской АЭС. Щербину назначили председателем комиссии по ее ликвидации. Он провел на электростанции много дней, не раз облетал ее на вертолете, чтобы лучше определить, каким образом забетонировать взорвавшийся реактор. Тогда и было принято решение сбрасывать на этот реактор жидкий бетон с вертолетов. Говорят, что во время этих облетов Борис Евдокимович вместе с летчиками получил очень высокую дозу облучения. Причем делал это сознательно. Ведь если бы он сам не побывал над реактором, ни один из летчиков не полетел бы к нему. И чем дольше ликвидировали аварию, тем большая территория Украины и Белоруссии была бы заражена радиацией. В 1989 году Щербина умер.

- Но произошло это не от радиации, - сказал мне Геннадий Павлович Богомяков, когда мы, много лет спустя, снова встретились с ним. - Через два года после Чернобыля в Армении случилось страшное землетрясение. Полностью был уничтожен город Спитак, погибли десятки тысяч людей. Руководить ликвидацией последствий землетрясения снова назначили Щербину. И среди безумного горя населения всей республики он столкнулся с такой человеческой подлостью, что сердце его не выдержало.

Как известно, чтобы спасти всех, кто каким-то чудом мог остаться в живых, в Армению в первые же часы после землетрясения стали перебрасывать технику. Часть ее приходилось доставлять с помощью авиации. Но техники все равно не хватало. Каждый подъемный кран, каждый бульдозер в то время был там дороже золота. И вот во время разборки завалов одного из домов, из-под развалин которого раздавались человеческие стоны, к Щербине подбегает рыдающий мужчина и говорит, что в соседнем квартале под такими же завалами оказались его маленькие дети. Он только что слышал их крики. Если их не спасти немедленно, они умрут. Мужчина колотил себя кулаками в грудь и рвал на голове волосы.

Щербина тут же дал команду снять с разборки завалов часть техники и направить на спасение детей. Чтобы ускорить работы, сам пошел руководить ими. Мужчина показывал, где надо искать детей, какие плиты поднимать. Когда завал разобрали, он бросился под плиты в свою бывшую квартиру, схватил шкатулку с драгоценностями и сумку с деньгами, выскочил наружу и тут же скрылся. Никаких детей там не было и в помине. А тем временем из-под других завалов достали трупы нескольких человек. Из-за недостатка техники их не успели вовремя спасти. И таких случаев в разрушенном Спитаке было много.

Но обо всем этом я узнал много лет спустя. А пока ранним зимним утром отправился на вертолете из Надыма в Уренгой, где вовсю шла подготовка к началу эксплуатации крупнейшей в мире газовой залежи.

На первоначальных картах то место, где возник город Новый Уренгой, называлось Ягельным. На сталинской железной дороге под таким названием значилась станция. В Уренгое, расположенном на правом берегу реки Пур в ста с лишним километрах к юго-востоку, располагалась нефтеразведочная экспедиция, открывшая месторождение и давшая ему имя своего поселка. Город газодобытчиков проектировал коллектив Ленинградского зонального научно-исследовательского института экспериментального проектирования. И в проектной документации, которую я видел собственными глазами, город назывался Ягельным. Но в Тюменском обкоме партии это название не понравилось.

- Что такое ягель? - говорил Геннадий Павлович Богомяков. - Мох, которым питаются олени. И мы назовем этим именем город газодобытчиков?

Я пытался выяснить, что означает слово «уренгой» в переводе с ненецкого. Оказалось, что в ненецком языке такого слова нет. И где бы я ни пытался найти ему объяснение, никто так и не смог дать его. И вот однажды один пожилой северянин рассказал мне такую историю.

Чтобы увековечить память о строителях дороги, заключенные, прокладывавшие ее и решившие схулиганить, назвали одну из станций Уркаганская. Поскольку проектировали дорогу тоже заключенные, такое вполне могло быть. Но работники Министерства путей сообщения, утверждавшие названия всех станций, переделали слово Уркаганская в Уренгойская. Так появился поселок Уренгой, в котором разместились геологи. Не знаю, насколько все это правда, но не исключаю, что подобное могло быть. А поскольку на карте уже существовал один Уренгой, к названию города с этим же именем решили добавить слово Новый. Так в Пуровском районе Тюменской области оказалось два населенных пункта с одним названием.

Новый Уренгой представлял из себя поселок из полутора десятков деревянных двухэтажных домов, вытянувшихся вдоль реки Евояха. Здесь уже была настоящая заполярная тундра, похожая на занесенную снегом бесконечную белую пустыню. Лишь по берегам реки росли невысокие, редкие кустики тальника.

Первыми на месторождение пришли буровики. Начальником Уренгойской экспедиции глубокого бурения был Александр Григорьевич Подберезный, человек с очень живым характером, наблюдательный, умеющий хорошо рассказывать.

- Вы представляете, что такое пробурить скважину? - спрашивал он меня, как обычно спрашивает студента профессор, зная, что тот никогда не ответит на его вопрос. - Прежде, чем начать бурение, надо доставить на точку тысячи тонн груза. Кроме бурового станка это бурильные и обсадные трубы, цемент, барит, огромное количество оборудования, вагончики для людей. Еще в послевоенные годы геологи почти у каждой скважины строили поселок. А мы без

жилья, без своей собственной базы вышли на месторождение. Все грузы тащили сюда по зимникам с берегов двух рек - Пура и Надыма. Первую скважину пробурили в 1975 году. А в прошлом году бригада мастера Николая Терещенко была признана лучшей в Министерстве газовой промышленности СССР. На сегодняшний день мы прошли уже десятки скважин, каждая из которых будет выдавать на поверхность по миллиону кубометров газа в сутки.

- А когда же начнется эксплуатация месторождения-гиганта? - спросил я.

- Как только будет закончено обустройство промысла и проложен газопровод, - ответил Подберезный. Помолчал немного и добавил: - Но вообще-то в таких условиях начинать эксплуатацию месторождения немыслимо. Здесь нет даже самых элементарных условий для жизни людей. А ведь у нас не Ближний Восток и даже не Крым. У нас Заполярье.

Подберезный повернулся к окну. На улице начинался ветер. Крупинки снега закручивались в жгуты, переползали через накатанную тракторами и тяжелыми грузовиками дорогу и со свистом неслись в открытую тундру, где им не было никаких препятствий до самого Ледовитого океана.

- К вечеру поднимется пурга, - сказал он, кивнув на окно.

Я представил, как, закрывая обледенелыми рукавицами лицо от ветра, работают уренгойские буровики и невольно передернул плечами. Когда я вышел на улицу, обжигающий лицо ветер усилился и пришлось повернуться к нему спиной. Так и дошел до другого конца поселка, где располагалась дирекция по обустройству Уренгойского газового месторождения. Ее руководитель Борис Арно, как и все, с кем до сих пор доводилось встречаться на Севере, начал разговор с одолевающих его проблем.

- За последний год нам удалось построить всего три деревянных дома общей площадью две с половиной тысячи квадратных метров, - сказал он. - В поселке нет строительных материалов. Их нет не только потому, что к нам не проложены дороги. Несмотря на то, что добыча газа на Тюменском севере исчисляется уже десятками миллиардов кубометров, все, начиная от гвоздя и кончая сборным домостроением, по-прежнему завозится сюда за тысячи километров с юга. Так возводится Надым, с этого же начинается и будущий город Новый Уренгой. Надымский домостроительный завод, который должен ежегодно производить семьдесят тысяч квадратных метров жилья, до сих пор не введен в эксплуатацию. Тюменскому северу не обойтись и без своих кирпичных заводов. Из кирпича возводятся все объекты соцкультбыта, общежития. Его тоже завозят сюда за тысячи километров с юга. А ведь организовать производство кирпича на месте не составляет большого труда. Для этого есть и отличное сырье, и дешевое топливо.

Мне сразу же вспомнился мой первый разговор с Борисом Евдокимовичем Щербиной, когда он рассказывал о том огромном объеме работ, который министерству пришлось брать на свои плечи прямо со старта. Строители ведь тоже не имеют здесь ни своих баз, ни жилья, ни мощных, устоявшихся коллективов. Вот почему другие ведомства стараются под любым предлогом отказаться от северных строек. Например, чтобы убедить Министерство транспортного строительства в необходимости сооружения моста через реку Большая Хета, без которого не добраться до месторождения, потребовалось четыре года. Сейчас такая же история повторяется с мостом через Малую Хету.

Я улетел из Нового Уренгоя в Тюмень с огромным количеством журналистского материала, который предстояло осмыслить, а затем переплавить в газетное выступление. Вскоре в «Правде» в двух номерах подряд появились статьи под заголовком «Тюменский газ», в которых рассказывалось о всех проблемах тюменского Заполярья. Должен сказать, что в те времена к каждому выступлению в печати с большим вниманием относились те, кого это затрагивало. А поскольку от решения тюменских проблем в немалой степени зависела жизнь всей страны, на публикации газеты оперативно реагировали не только местные организации, но и союзные министерства, и Госплан СССР.

Примерно через месяц мне пришлось снова лететь в Запо-

лярье. Строители треста «Севертрубопроводстрой» начали прокладку газопровода диаметром 1420 миллиметров от месторождения Медвежье до Уренгоя. До сих пор мне не доводилось видеть людей, работающих в таких условиях. Трасса проходила по безлесной тундре, где постоянно дул ветер. У многих сварщиков, специалистов по изоляции и укладке трубы в траншею, были обморожены лица. Работа осложнялась тем, что снег все время забивал трубы и их приходилось очищать от него. Иначе при эксплуатации газопровода он превратится в воду и создаст пробки. Люди возвращались на ночлег в вагончики с красными, воспаленными глазами и покрывшейся ледяной коркой бородой и, едва перекусив, валились от усталости на кровати. Надо было выспаться и набраться сил для следующего дня. Выдержать такое мог далеко не каждый. Но именно здесь впервые в отрасли были созданы так называемые колонны ускоренного темпа. В их состав вошли укрупненные бригады сварщиков, изолировщиков, землеройщиков. Это позволило лучше использовать технику, ликвидировать простои, все работы вести в комплексе. Бригада сварщиков Бориса Дидука за двенадцать дней сварила в нитку пятнадцать километров газопровода. А всего в тот сезон эта бригада проложила сто километров магистрали диаметром 1420 миллиметров. Таких темпов работ не знал ни один коллектив трубопроводчиков страны.

В конце апреля строительство газопровода было закончено и Уренгойское месторождение дало первый промышленный газ. Событие для страны было чрезвычайно значимым, в Новый Уренгой прилетели представители министерств, тюменское областное начальство, геологи, открывшие уникальную кладовую топлива. Я до сих пор помню этот день. Стояла тихая, солнечная погода, хотя мороз держался на отметке минус тридцать. Когда мы подходили к установке комплексной подготовки газа, прямо от ее стен вспорхнула большая стая довольно крупных белых птиц. Сначала никто не понял, что это такое. Но шагавший рядом с нами директор объединения «Уренгойгаздобыча» Иван Никоненко сказал обыденным тоном:

- Полярные куропатки. К нам сюда забредают и песцы. Иногда заходят дикие олени.

Установку комплексной подготовки газа возводили строители Главтюменнефтегазстроя. На ее сооружение ушло менее года, в три раза меньше, чем предусмотрено нормативными сроками. Она представляла из себя целый завод, оснащенный самым современным оборудованием. На этой установке происходит осушка газа, поступающего из скважин, и подготовка его к транспортировке по трубопроводу. Все оборудование для нее было доставлено из Тюмени самолетами. Гигантские «Антеи», реактивные ИЛ-76, четырехмоторные АН-12 трудились всю зиму, перевозя по воздуху узлы технологического оборудования. С аэродрома на монтажную площадку его переправляли тракторами. Через все здание установки был протянут красный транспарант с выведенными на нем крупными буквами словами: «Газ Уренгоя - Родине». Стоявший рядом со мной начальник Главтюменнефтегазстроя Владимир Петрович Курамин сначала посмотрел на транспарант, потом повернулся ко мне и подмигнул. Он не мог скрыть радости оттого, что в такие короткие сроки удалось осилить подобное сооружение. Этого еще никому не удавалось сделать на Большой земле, а ведь тут Заполярье, царство песцов и северных оленей. Я понимал радость начальника Главка.

Первым на митинге выступил заместитель министра газовой промышленности СССР Александр Григорьевич Гудзь. Он сказал, что уже в нынешнем году Уренгойское месторождение даст стране 15,5 миллиарда кубометров газа. Всего же здесь ежегодно будут добываться сотни миллиардов кубометров. Уренгой на много лет станет единственным источником прироста добычи газа в стране. Уже через два года его добыча на месторождении  увеличится в четыре раза. Затем выступили другие участники митинга. Задвижку на газопроводе открыл оператор объединения «Уренгойгаздобыча» Игорь Кузнецов. На следующий день на первой полосе «Правды» появился репортаж «Принимай, Родина, газ Уренгоя». Об этом событии сообщили и все остальные центральные газеты. Но на этом моя заполярная эпопея не закончилась.

До начала эксплуатации Уренгойского месторождения все газовые магистрали с Тюменского севера шли строго на запад. Они пересекали Урал и направлялись в промышленные центры европейской части страны. С пуском Уренгоя потребовалось прокладывать другие коридоры. Летом началось строительство нового газопровода Уренгой-Сургут-Челябинск, трасса которого шла строго на юг. О том, что он из себя представляет, я решил узнать у начальника Главсибтрубопроводстроя В.Г. Чирскова.

- Это одна из самых сложных трасс, которые нам когда-либо приходилось прокладывать, - сказал Владимир Григорьевич. - Она проходит через совершенно необжитые пространства. На всем шестисоткилометровом протяжении ее северного плеча нет ни одного населенного пункта. Здесь нет ни дорог, ни судоходных рек. А для того, чтобы проложить один километр газопровода, необходимо завезти около четырех тысяч тонн груза. Первая очередь газопровода должна вступить в строй уже в следующем году. Она возьмет свое начало на Вынгапуровском месторождении в двухстах километрах южнее Уренгоя. Затем протянется к месторождению-гиганту. Северный газ ждут не только уральцы, но и сибиряки. Трубопровод Уренгой-Сургут-Челябинск пройдет через Тобольск, Тюмень, Курган. Природный газ промышленные предприятия этих городов смогут получить уже в конце следующего года.

Переговорив с Чирсковым, я полетел в Сургут, чтобы оттуда вместе с трубопроводчиками слетать на трассу. В гостинице совершенно неожиданно столкнулся с заместителем министра газовой промышленности СССР А.Г.Гудзем. Оказалось, что он тоже собрался на трассу. Ему надо было побывать на Вынгапуровском месторождении, а заодно посмотреть, как строится новый газопровод.

- Не возьмете меня с собой? - спросил я.

- Да хоть до самой Москвы, - засмеялся Гудзь.

На следующий день рано утром на вертолете МИ-8 мы вылетели из Сургута. Пилоты выбрали маршрут так, чтобы до самого Вынгапура он пролегал над трассой будущего газопровода. С высоты птичьего полета был хорошо виден весь разворот работ. Почти на всем протяжении трасса уже была расчищена бульдозерами. Нетронутыми оставались лишь болота и пойменные участки небольших речек, где тяжелая техника могла работать только после того, как здесь промерзнет земля. Там, где трубу уже сварили, стальная нить газопровода уходила за горизонт. Я сидел рядом с заместителем министра и он, время от времени поглядывая в иллюминатор, рассказывал мне о будущей магистрали.

- Это совершенно новое направление выхода сибирского газа, - говорил Гудзь. - Вслед за первой ниткой в этом же коридоре начнется строительство следующих. Мы думаем над повышением пропускной способности трубопроводов. Впервые в стране на магистрали Уренгой-Челябинск будут работать компрессорные станции мощностью 12,5 тысячи киловатт. Это позволит транспортировать газ под более высоким давлением, а значит по тем же трубам перекачивать большие объемы. Вторая особенность магистрали - необычайно сжатые сроки ее строительства. Уже на следующий год она должна выйти на проектную мощность.

- У меня такое впечатление, - сказал я, - что весь Западно-Сибирский нефтегазовый комплекс создается на пределе возможностей государства. К чему такая спешка?

Гудзь, прищурившись, посмотрел на меня, отвернулся к иллюминатору и после долгой паузы сказал:

- Тюменские нефть и газ дают основную валютную выручку всей страны. Они толкают вперед не только нашу экономику. Без них остановится вся промышленность стран Восточной Европы. А остановиться - значит отстать. Ближайшая наша цель - довести добычу газа в Тюмени до одного миллиарда кубометров в сутки.

- А более дальняя? - спросил я.

- Более дальняя? - заместитель министра снова задумался. - Более дальняя - триллион кубометров газа в год. Месторождения Тюменского заполярья позволяют реально думать об этом.

Я стал тут же соображать, сколько ниток газопровода надо построить для того, чтобы подать такое количество газа в промышленные центры страны и за ее рубежи, сколько скважин пробурить, сколько сотен тысяч людей поселить в местах, где до сих пор не ступала нога человека. И впервые подумал: а нужны ли такие сумасшедшие темпы?

 

12

В 1965 году, выступая на районной конференции, первый секретарь Сургутского райкома партии Василий Васильевич Бахилов решил помечтать о том, каким станет Сургут, насчитывавший в то время двенадцать тысяч жителей, через десять лет.

- Это будет многоэтажный город с чистыми асфальтированными улицами, красивым железнодорожным вокзалом, современным аэропортом, из которого прямым рейсом будут летать реактивные самолеты в Москву, - говорил Бахилов. - В наших домах появится телевидение, мы будем принимать несколько центральных программ в цветном изображении. В городе будут открыты свои вузы и техникумы.

Присутствовавший на конференции секретарь Тюменского обкома партии по идеологии, слушая выступление, нервно улыбался. А после того, как она закончилась, подошел к Бахилову и сухо сказал:

- Мечтать, конечно, можно, Василий Васильевич, но не до такой же степени. Людей надо настраивать на конкретные дела, а не на фантазии...

Эту историю рассказал мне сам Бахилов, когда уже был первым секретарем Ханты-Мансийского окружного комитета партии.

- Понимаешь, - горячо говорил он, - еще десять лет назад никто не верил, что у нас действительно будет все это. Я за свои мечты чуть было не схлопотал выговор.

Летом 1975 года из Тюмени в Сургут пришел первый поезд. Мне довелось ехать на нем, а потом писать об этом событии репортаж в «Правду». Современный аэропорт к тому времени был уже построен и из Сургута в Москву летали самолеты ТУ-134. Сургутские нефтяники давали стране десятки миллионов тонн нефти в год и ежегодный прирост ее добычи с местных месторождений составлял несколько миллионов тонн. Но сам город не стал ни многоэтажным, ни чистым. Весной и осенью по его улицам можно было пройти только в резиновых сапогах. В городе, до предела перенаселенного людьми, были целые кварталы трущоб, состоящих из балков. Трущобы были во всех северных городах, начиная от Нижневартовска и кончая заполярным Надымом. И дело было не в том, что государство или местные власти не хотели обеспечить людей нормальным жильем. Причина заключалась в резком отставании так называемых тылов от роста нефтедобычи.

В Сургуте я познакомился с директором местного леспромхоза Александром Васильевичем Тутовым, человеком деловым, квалифицированным, приятным во всех отношениях. Но когда узнал, как живут его люди, не выдержал и попросил вальщика этого леспромхоза написать в «Правду» письмо об условиях своего быта. Привожу дословную выдержку из этого письма.

«Приобские леса имеют одну особенность. Они растут не сплошным массивом, а островами среди болот. На острова, или, как их здесь еще называют, гривы, высаживают десанты, которые ведут разработку массива. Вахтовые поселки становятся для лесорубов местом длительного пребывания. Что же представляют они собой на нашем предприятии?

Само слово «поселок» ассоциируется с добротным жильем, хорошей баней, с клубом, кинотеатром. К сожалению, ничего подобного здесь нет. Наш поселок - это несколько вагончиков. Столовая - такой же переоборудованный жилой вагончик. Семь лет мы ее возим за собой с одной деляны на другую. Столовая служит для нас и красным уголком - тут стоит телевизор.

Вагончики, в которых мы живем большую часть года, не приспособлены для лесорубов. Зимой приходится трудиться по пояс в снегу, а рабочую одежду высушить негде. У нас нет ни врача, ни даже медпункта. И что самое печальное, у абсолютного большинства людей нет никакого другого жилья, кроме этих вагончиков.

За последние десять лет объем заготовок вырос в два раза, но для рабочих леспромхоза в городе Сургуте не построено ни одной квартиры. Министерство лесной и деревообрабатывающей промышленности СССР не выделяет на это денег. Где же берет руководство леспромхоза людей? Приглашает из разных уголков страны, прельщая высокими заработками. В Сургуте у леспромхоза нет даже общежития. Поэтому человека, приехавшего на работу, в тот же день отвозят на деляну в вагончик и там он живет целый год, вплоть до очередного отпуска. Нормально ли это?»

Перед тем, как отправить письмо в редакцию, я, чтобы удостовериться в подлинности слов рабочего, побывал на одной из таких делян и был просто шокирован условиями, в которых жили люди. С весны и до середины ноября на деляну можно было попасть только вертолетом. Громадный остров, на котором работали лесозаготовители, был окружен непроходимыми болотами. Люди жили здесь, как заключенные. В вахтовом поселке не было бани, постельное белье не менялось по несколько недель, питание было до убогости однообразным. Но, что удивило больше всего, лесорубы были довольны своим положением. Ни один из них не пожаловался на условия быта.

Письмо было опубликовано. Через некоторое время в редакцию пришел ответ из министерства, в котором говорилось о том, что леспромхозу выделили деньги на строительство жилья, а директор получил строгое взыскание за то, что не смог использовать собственные резервы. И надо же было так случиться, что вскоре после публикации, когда мне снова надо было лететь в Сургут, мое место в самолете оказалось рядом с местом директора леспромхоза Тутова. Я думал, что он здорово обиделся на публикацию и на меня лично и начнет сердито высказывать свое недовольство, а Тутов обрадовался мне как старому другу. Улыбаясь, протянул руку, крепко пожал мою ладонь, помог удобнее сесть в кресло. И тут же начал возбужденно говорить:

- Вы не понимаете, что наделали своей публикацией. Я стал известен на всю страну. У меня нет отбоя от людей, желающих работать в нашем леспромхозе. Меня просто завалили письмами.

Я был настолько удивлен, что ничего не мог ответить. А Тутов так же горячо продолжал:

- Газету читает вся страна. Мне сейчас присылают заявления с просьбой принять на работу не только из Сибири и Урала, но даже из Одессы и Новороссийска.

- И что вы отвечаете тем, кто пишет? - спросил я.

- Многих принимаем.

И Тутов начал рассказывать о своих бедах. Поскольку в лес-промхозе нет жилья, людей для работы набирают на вокзалах, в аэропортах, на речных пристанях. Ни у кого из них, по сути дела, нет ни нормальной семьи, ни дома. В нынешнем понимании это бомжи или бродяги. Такие люди согласны на любые условия. Прямо из аэропорта Сургута их вертолетом направляют на деляну, где новые лесорубы работают почти год до очередного отпуска. Заработки в леспромхозе довольно неплохие, а расходы на питание и проживание в вагончике - незначительные. К отпуску у каждого лесоруба скапливаются приличные деньги. Они получают их и улетают на берег моря или в курортные города. Там пропиваются до копейки и посылают Тутову телеграмму с просьбой выслать деньги на дорогу до Сургута.

- И я их высылаю, - добродушно улыбаясь, сказал Тутов.

- А случается, что они их пропивают? - не удержавшись, спросил я.

- Конечно, случается, - ответил Тутов. - Но абсолютное большинство все-таки возвращается к нам. Хуже бывает, когда, получив отпускные, они не могут вылететь на юг. Нет билетов на самолеты или на сутки-двое установится нелетная погода. Можете представить бомжа, у которого полный карман честно заработанных денег? Они жгут его, он не может найти себе места, пока не начнет их тратить. К нему тут же подкатываются жулики, у которых особое чутье на таких людей, напаивают человека до бесчувствия и утром лесоруб просыпается без единой копейки в кармане. К обеду, опустив голову, он появляется в конторе леспромхоза, а к вечеру мы отправляем его в вахтовый поселок на деляну, где он вынужден безвыездно работать до следующего отпуска. Но некоторые возвращаются отдохнувшими, загорелыми и потом всю зиму рассказывают о своих курортных приключениях.

Я слушал Тутова и думал о том парадоксе, который сложился в Тюменской области с самого начала освоения ее природных богатств. Огромные месторождения нефти и газа, головокружительные объемы роста добычи вольно или невольно затмили главную проблему необжитого края. А она заключалась в том, чтобы поселить здесь людей надолго и с комфортом, сделать так, чтобы они гордились новым местом жительства, а их дети стали считать Тюменский север своей родиной.

В 1978 году в Тюменской области были добыты миллиардная с начала разработки здешних месторождений тонна нефти и почти триллион кубометров природного газа. За это сырье были получены громадные деньги, а жизнь покорителей Севера оставалась такой же трудной и неустроенной, как и в первый год освоения.

В вахтовых поселках жили около пятидесяти тысяч человек. И это были не такие бомжи, как лесорубы Тутова, а высококлассные специалисты - буровики, строители, монтажники, механизаторы высшей квалификации. Они прилетали на работу из Поволжья, Западной Украины, Крыма, Северного Кавказа, городов юга Сибири. Две недели работали на нефтяных и газовых промыслах, а потом на столько же возвращались на отдых в свои города. За то время, пока находились на работе, без отцовского присмотра оставались дети, распадались некоторые семьи. Между тем, нефти требовалось все больше и пропорционально увеличению ее добычи на Севере росли вахтовые поселки.

Прилетая в Москву, я делился своими размышлениями с сотрудниками редакции. В первую очередь с редактором отдела промышленности Василием Александровичем Парфеновым и хорошо знавшим тюменские проблемы заведующим отделом корреспондентской сетью Александром Павловичем Мурзиным, и некоторыми другими. И все время слышал один и тот же вопрос:

- А что ты предлагаешь?

А предложить можно было только одно - не гнать нефтяников без передышки вперед, а сделать хотя бы небольшую паузу, подтянуть тылы и лишь тогда двигаться дальше. Проблемы неустроенности людей, нерачительного использования доставшегося от Бога богатства нарастали, как снежный ком. Все видели их, соглашались с тем, что дальше вести так дело нельзя, но когда доходило до решения конкретных вопросов, отделывались паллиативными мерами. О том, чтобы на какое-то время сократить объемы прироста добычи нефти и подтянуть тылы, боялись даже думать. К чему это приводило на практике, несколько раз доводилось переживать мне самому.

До сих пор не могу забыть драматические январские дни 1977 года, проведенные в Нижневартовске. На Севере трещали крещенские морозы, столбик термометра словно застыл на отметке минус 46 градусов. Я, как всегда, остановился в маленькой деревянной гостинице нефтяников, в которой меня хорошо знала вся прислуга. В гостиницу возвратился поздно вечером, поужинав, пролистал сделанные за день записи в блокноте и лег спать. Ночью проснулся оттого, что начал не просто замерзать, а в полном смысле слова коченеть. И вдруг слышу такой звон, словно от фарфорового кувшина отлетел черепок и упал на пол. Я поднялся с постели, включил свет и увидел, как чугунная батарея отопления, трескаясь, расползается прямо на глазах. От нее отваливаются куски металла, обнажая желто-серую массу. Я догадался, что эта масса - не что иное, как смерзшаяся вода, заполнявшая батарею. Быстро оделся и спустился на первый этаж к дежурной узнать, что произошло.

- На теплотрассе авария, - сказала дежурная, зябко кутаясь в шубу. - Потерпите как-нибудь до утра, утром нам привезут электрические обогреватели.

Едва дождавшись рассвета, я направился в горком партии. Там уже заседал штаб по ликвидации аварии, который возглавил прилетевший из Тюмени заместитель начальника Главтюменнефтегаза А.М. Шарапов. Муравленко, которому доложили о происшествии, как только оно случилось, поднял Шарапова ночью с постели и специальным самолетом направил в Нижневартовск. К этому времени уже имелись полные сведения о размере случившегося. Из строя вышла отопительная система более пятидесяти многоэтажных жилых домов, нескольких школ, детских садов, административных зданий. Положение усугублялось тем, что в отдельных районах города из-за огромных перегрузок от нагревательных приборов отключилось электричество. Авария начинала перерастать в катастрофу. В штабе намечались меры по ее ликвидации и одновременно разрабатывался план эвакуации людей из города.

А причина беды оказалась до банальности проста. На центральной магистрали, подающей тепло от котельной в жилые дома, вырвало фланец. Аварийная бригада устраняла неполадку три часа. На это время было отключено отопление. Но поскольку никаких дублирующих систем теплоснабжения в городе предусмотрено не было, трех часов хватило на то, чтобы начали лопаться трубы и радиаторы в подъездах и подвалах некоторых зданий. Пока устраняли вновь возникшие неполадки, батареи стали лопаться в квартирах.

На спасение города были брошены все силы Тюменской области. О положении в Нижневартовске каждые два часа докладывали первому секретарю обкома партии Г.П. Богомякову. В Нижневартовском аэропорту один за другим приземлялись самолеты АН-12 и могучие «Антеи», доставлявшие из Тюмени трубы и радиаторы отопления. Сюда же были переброшены лучшие бригады ремонтников. Ценой колоссальных усилий катастрофу удалось предотвратить. Один за другим жилые дома начали получать горячую воду. Тепло поступило в школы и на промышленные предприятия. Город из шокового состояния постепенно возвращался к нормальной жизни.

Через несколько дней, уже в Тюмени, мы встретились с Шараповым.

- Мы пережили очень тревожные часы, хотя авария произошла в общем-то из-за пустяка, - сказал Александр Михайлович, потирая виски. Он все еще не отошел от потрясения и выглядел уставшим. - Ее не случилось бы, если бы в городе имелся резерв тепла. Но его там нет. Теплоснабжение наших северных городов - самая острая проблема. Уже не раз от недостатка тепла страдали Нижневартовск, Сургут, Нефтеюганск, Урай. Я знаю, что в квартирах жителей Надыма, расположенного в ямало-ненецкой тундре, зимой температура нередко опускается до двенадцати градусов, хотя по нормам она должна быть почти в два раза выше. Подобное положение ненормально.

Такое происходило потому, что строительство объектов теплоснабжения резко отставало от сооружения жилья, которое тоже, в общем-то, возводилось очень медленно. На тепле, от которого в полном смысле слова зависела жизнь сотен тысяч людей, постоянно экономили центральные органы. Еще в самом начале освоения Самотлора  нефтяники предлагали построить в Нижневартовске теплоэлектроцентраль, которая раз и навсегда решила бы проблему. Однако в Госплане СССР проект признали экономически нецелесообразным. В качестве главного аргумента выдвигалось то, что город слишком мал для такого крупного объекта. Предполагалось, что в нем будет проживать восемьдесят тысяч человек. Эти подсчеты оказались неверными. Уже в 1977 году его население перевалило за сто тысяч. К слову сказать, сейчас население Нижневартовска составляет триста тысяч человек.

Но если нефтяники постоянно ставили вопрос об ускоренном строительстве объектов теплоэнергетики, то в Министерстве газовой промышленности СССР с такими предложениями даже не выступали. Надым замерзал буквально каждую зиму. Первый микрорайон города был практически уже построен, а постоянная котельная и теплотрассы еще только проектировались. С подобными же проблемами с самого начала пришлось столкнуться и Новому Уренгою. Министерство энергетики и электрификации СССР ни при каких обстоятельствах не хотело заниматься сооружением объектов теплоэнергетики, а у других ведомств подобного опыта строительства просто не было. Сейчас можно только удивляться, как такое могло происходить при плановой экономике, но факт остается фактом.

Из-за недостатка мощностей строители постоянно срывали задания по вводу в эксплуатацию жилья. Его нехватка только по Главтюменнефтегазу из года в год составляла два миллиона квадратных метров. И этот разрыв не удавалось сократить никакими мерами. На одну треть по сравнению с существующими нормами были обеспечены северяне поликлиниками и детскими садами, только наполовину - школами и больницами. Все это создавало колоссальные проблемы, заставляло тысячи людей, добывающих нефть и газ, не жить, а выживать, надеясь на то, что когда-нибудь они все-таки получат и хорошую квартиру, и будут нормально обеспечены всем необходимым.

Главная причина была в недостатке строительных мощностей. Они создавались с нуля в северной глухомани, где не было ни дорог, ни электричества, где строителям просто не за что было зацепиться. Вот почему все министерства и ведомства, которым было поручено обустраивать Север, всячески противились созданию здесь своих организаций. Ведь если управление или трест возникнут даже только на бумаге, им сразу же установят план, учинят за него строгий спрос. В связи с этим мне вспоминается разговор с министром промышленного строительства СССР

А.М. Токаревым, ведомству которого было поручено сооружение города Нижневартовска.

Создав на берегу Оби трест «Нижневартовскжилстрой», это министерство очень долго не развивало его базу, а везло сюда сборные дома из Уфы, Перми, Омска. Немалая часть деталей выходила из строя еще в дороге при перевалках, строителям всегда чего-то не хватало, они вечно ходили в виноватых и потому жили в условиях постоянного стресса. И вот, наконец, в Нижневартовск прилетел А.М. Токарев. Ознакомившись с делами, он тут же издал распоряжение о сооружении в городе комбината крупнопанельного домостроения и организации здесь еще одного треста. Мы встретились с министром в Москве, в его кабинете на Новом Арбате.

- Вы знаете, что такое Тюмень? - спросил он и просверлил меня колючим взглядом. - Пошли туда слона и тот наживет себе грыжу.

Я достал из кармана диктофон и положил на стол перед собой. Увидев его, Токарев замахал рукой:

- Уберите эту штучку! Она только сбивает с мысли и мешает разговору.

Я убрал диктофон и министр продолжил:

- В Тюмени надо делать все сразу и в огромных объемах. Но ведь на голом месте так не бывает. Для создания базы стройиндустрии нужно время, а его не дают.

- Почему не дают? - спросил я. - Ведь и в Правительстве, и в ЦК партии должны знать о тех условиях, в каких там приходится жить людям.

- Знают, но стране в первую очередь нужна нефть.

- Поэтому сначала нужны скважины, а уж потом новые города? - сказал я.

- Вот именно, - кивнул головой А.М.Токарев.

Я вспомнил свой недавний разговор с начальником нефтегазодобывающего управления «Нижневартовскнефть» Р.И. Кузоваткиным.

- Три года подряд прирост добычи нефти на Самотлоре составляет 22-23 миллиона тонн, - сказал он. - В прошлом году мы добыли 109 миллионов тонн. На проектную мощность месторождение выйдет не в 1980 году, как планировалось, а нынче, на три года раньше.

Я понял, что ни о какой передышке нефтяникам, за время которой строители подтянули бы свои тылы, не может быть и речи. Между тем, издержки от непомерно высоких темпов роста нефте- и газодобычи были огромными. Отставало не только строительство жилья, школ, детских садов, объектов культуры. Отставала вся инфраструктура, на которой должна базироваться нефтяная и газовая индустрия. Об этом звонили во все колокола и нефтяники, и газодобытчики, и, конечно же, Тюменский обком партии. За подписью Г.П. Бо-гомякова в Политбюро ЦК КПСС, Госплан СССР, Правительство ушло немало записок, в которых предлагались и меры по исправлению положения, и пути, позволяющие сделать это. Ко многим проблемам Тюменский обком партии пытался привлечь внимание центральных органов через прессу. В связи с этим хочется вспомнить выступления в «Правде» заместителя заведующего промышленно-транспортным отделом Михаила Федоровича Агеева - человека, хорошо знавшего тот сектор работы, за который он отвечал.

Одно из них касалось развития речного флота. По рекам, судоходная часть которых в Тюменской области составляет более семнадцати тысяч километров, ежегодно завозилось около пятнадцати миллионов тонн грузов. А оборудованных портов, флота с малой осадкой, который можно было бы всю навигацию эксплуатировать в Обской и Тазовской губах, на мелководных реках, катастрофически не хватало. В результате грузам, идущим на Север за две-три тысячи километров из южных портов Сибири, приходилось преодолевать двойную перевалку. Сначала их доставляли речными судами до Салехарда, там перегружали на флот, который может работать в морских условиях, переправляли до устьев рек Надым, Пур и Таз и снова перегружали теперь уже на мелкосидящие суда. Такая технология перевозок была дорогой, трудоемкой и малоэффективной. На Севере не строилось портов, не проводились работы по улучшению фарватеров рек, не развивалась судоремонтная база. А осваивать новые месторождения нефти и газа нужно было форсированными темпами.

Другая статья Агеева касалась телефонизации области, территория которой составляла полтора миллиона квадратных километров. Для того, чтобы управлять таким гигантским комплексом, требовалась надежная оперативная связь. Между тем, многие базовые поселки геологоразведочных экспедиций, строителей, рыбаков и оленеводов этой связи не имели вообще. Центр газодобычи Надым имел лишь три канала связи с Тюменью. Иногда для того, чтобы дозвониться туда, надо было затратить полдня.

Министерству связи СССР было поручено комплексное развитие своих подразделений в нефтегазодобывающих районах Западной Сибири. Для этого была разработана специальная программа телефонизации и расширения телерадиовещательной сети Тюменской области. Но подавляющее большинство пунктов программы так и осталось благими пожеланиями.

Общественное мнение очень много значило во все времена и статьи Агеева вызвали широкий резонанс. Были созданы специальные комиссии по устранению недостатков, многое из того, о чем говорил Михаил Федорович, было исправлено. 

Со статьями в «Правде» выступали многие работники обкома, руководители главков и их подразделений, научно-исследовательских и проектных институтов, рабочие нефтяных и газовых промыслов. Правда, иногда у меня возникали с этим серьезные проблемы. Но о них я расскажу в следующей главе.

Отставание тылов все более и более придавало тюменскому нефтегазовому комплексу однобокий характер. Никаких других отраслей кроме нефте- и газодобычи, где применялся, в основном мужской труд, не развивалось. Это создавало довольно серьезные социальные проблемы. В Нижневартовске, например, около трех тысяч женщин не могли найти себе работу. Примерно такая же ситуация складывалась и в других городах. Ученые, экономисты, да и сами нефтяники, и газовики постоянно ставили перед руководством страны вопрос о комплексном использовании хотя бы части тюменского сырья на месте.

Роясь в своих архивах, я нашел приказ начальника Главтюменнефтегазстроя В.П. Курамина от 13 марта 1978 года о проведении испытаний автомобиля КрАЗ-255Б для изучения возможности его работы на газовом конденсате. Этим же приказом была создана комиссия, возглавить которую поручили начальнику транспортного отдела Главка Ю.М. Луковскому.

Газовый конденсат является побочным продуктом при добыче нефти. Находясь под огромным давлением на большой глубине, нефть представляет из себя однородную жидкость. Но как только она поднимается на поверхность, из нее начинает выделяться газ. Транспортировать его вместе с нефтью по трубопроводам нельзя, он создает пробки, которые останавливают центробежные насосы, перекачивающие эту самую нефть. Поэтому газ отделяют от нее прямо на промысле в специальных установках. При этом из него выделяется так называемая широкая фракция или газовый конденсат. Некоторые специалисты называют его нестабильным бензином. Страшно сказать, но в середине семидесятых годов и газ, и нестабильный бензин сжигали в факелах на всех нефтяных месторождениях Тюмени. В этих факелах в то время ежегодно сгорало свыше десяти миллиардов кубометров ценнейшего сырья. И с каждым годом объем потерь увеличивался на многие миллиарды кубометров. Ночами больно было смотреть на багровое от факелов небо над городами Приобья. Владимир Петрович Курамин не выдержал этого и решил проверить, можно ли использовать газовый конденсат в автомобильном двигателе.

Я нашел в архиве и акт испытания. КрАЗ-255Б проработал на конденсате пятьсот часов. Привожу только четыре пункта из акта, подписанного Ю.М. Луковским и другими членами комиссии:

1. Топливная аппаратура работает бесперебойно, изменений относительно работы на дизтопливе не обнаружено. 2. Нагарообразование в цилиндре и на клапанах в пределах нормы. Сравнительно с двигателем, работающем на дизтопливе, нагарообразование уменьшилось по причине отсутствия смол  и малого процента серы в конденсате. 3. Плотность клапанов и поршневых колец в норме. Сравнительно с двигателем, работающем на дизтопливе, разницы не замечено. 4. Расход топлива не изменился. Мощность двигателя не изменилась.

Вот такой продукт сотнями тысяч тонн сжигался в факелах в то время, как те же сотни тысяч тонн дизельного топлива и бензина ежегодно завозились на Север, чтобы заправить им технику, с помощью которой добывалась сибирская нефть.

Правительство и Госплан СССР, конечно же, понимали проблему. Еще в самом начале семидесятых годов была утверждена специальная программа по строительству нескольких газоперерабатывающих заводов в Среднем Приобье и газопровода Нижневартовск-Сургут, который мог бы снабжать топливом вступившую там в строй Сургутскую ГРЭС. На железнодорожной станции Усть-Балык, расположенной недалеко от Нефтеюганска, была сооружена наливная эстакада, с которой газовый конденсат, поступающий туда по специальному продуктопроводу, должен был отправляться на нефтехимические предприятия страны. Но во всей этой технологической цепочке было столько нестыковок, вся система работала настолько не отлаженно, что только в 1976 году на станции Усть-Балык было сожжено в факелах 115 тысяч тонн нестабильного бензина.

Проблему использования попутного газа должен был решить ввод в строй Тобольского нефтехимического комбината. Его сооружение было записано отдельной строкой в «Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976-1980 годы». А это означало, что такая стройка находится под контролем Правительства и ЦК партии.

Тобольск - самый старый город Сибири, заложенный на правом берегу Иртыша недалеко от того места, где дружина Ермака численностью в триста сабель наголову разбила войско татарского хана Кучума. Его основал еще в 1587 году продолж